Пути в незнаемое полностью

У Бора Ландау попал в обстановку поистине — не побоимся высоких слов — духовной гармонии. Его любили, а экстравагантности и смешные проделки легко прощали… Здесь их вообще хватало, Ландау в этом не был одинок, не казался исключением.

Таков был там стиль жизни и поведения, что никак не мешало напряженнейшей и плодотворной работе, а может, даже наоборот, помогало, Потому что служило разрядкой и отдыхом.

И еще — безотносительно к тому, оказали ли тут влияние Копенгаген и Бор или это было заложено в самой натуре Ландау, но он всегда, всю жизнь, был абсолютно демократичен и терпеть не мог никакого чинопочитания, в том числе и когда этим «чином» был он сам. Он был внимательным и благожелательным учителем, если ученик стоил того. И был беспристрастным и доброжелательным критиком, если стоила того работа. Но если не стоила, тогда… Впрочем, об этом уже говорилось.

А потом, после тех полутора лет, возвращается он домой. Внешне, да и по возрасту еще мальчишка. И встречается с маститыми физиками, академиками. Но он-то сам уже знает себе цену, знает свои способности, осознает возможности. И кроме того, это надо повторить и подчеркнуть, — он от Бора. Он только что общался с Бором, был своим и на уровне со всеми из окружения Бора. Он лишь вчера вернулся из «физической Мекки», где не только сполна ощутил, как делается великая наука, но также осознал и что может он сам. Так появилась вполне реальная, «законная» и закономерная основа для конфликтов и немалых. К тому же, повторяем, присутствовала и постоянная составляющая — его характер.

«Ландау всегда готов был дать свою оценку, которая обычно бывала остроумной и четко сформулированной. В особенности остроумным Ландау был в своих отрицательных оценках. Такие оценки быстро распространялись и наконец доходили до объекта оценки. Конечно, это усложняло для Ландау его взаимоотношения с людьми, в особенности когда объект критики занимал ответственное положение в академической среде… Та бескомпромиссность, которая свойственна всем крупным ученым в их научной работе, распространялась у Ландау и на человеческие отношения». И еще: «Ландау не упускал возможности в острой форме показать ошибки докладчика. Когда он был молод и делал это по отношению к почтенным профессорам, то это приводило к тому, что в высокой академической среде у него появились недоброжелатели…»

Так об этом сказал П. Л. Капица — сдержанно, кратко, тактично, но, по существу, сказал все. А вот как это представлялось, например, А. Ф. Иоффе, чей конфликт с Ландау был наиболее острым и повлек за собой отъезд Ландау из Ленинграда.

Чтобы ясней была суть дела и ситуация, приведем большой кусок из переписки Иоффе с Эренфестом (декабрь — январь 1932–1933 годов, время поездки Эренфеста в СССР, в Харьков).

Эренфест — Иоффе:

«О ком бы я основательно хотел поговорить с тобой: о Фоке, Ландау и Гамове. Эти трое, взятые вместе, составляют совершенно превосходный ансамбль физиков-теоретиков, обладающий ясностью и критичностью мышления (Ландау — Фок), изобретательностью (все трое), тщательно продуманными знаниями (Фок — Ландау), техникой расчетов (Фок!!!) и юношеской ударной силой…

Что же касается Ландау, то в последнее время я стал ценить его как совершенно необычайно одаренную голову. В первую очередь за ясность и критическую остроту его мышления. Мне доставляло большое удовольствие спорить с ним о разных вещах. И совершенно независимо от того, был ли я при этом не прав (в большинстве случаев — в основных вопросах) или прав (как правило, во второстепенных деталях), я каждый раз очень многое узнавал и мог при этом оценивать по достоинству, насколько ясно он „видит“ и насколько большим запасом ясно продуманных знаний он располагает (о способностях Ландау как доцента и его организаторском таланте сам я еще судить не могу). Во всяком случае, я не придаю большого значения некоторым сильно мешающим дурным привычкам: небрежно-неясной и поспешной речи, а также подобным незначительным вещам, — так как он смог бы скоро отвыкнуть от этого.

…И мне… было бы очень важно иметь возможность поговорить и с тобой, и лучше всего это сделать как раз в Харькове. Мне было бы особенно приятно сначала спокойно поговорить с тобой, а затем так же спокойно сразу с тобой, Ландау и Лейпунским».

Из ответного письма Иоффе Эренфесту: