В припадках воображения я представлял себе паровые котлы, топками для которых служили вулканы, и распространялся о действии гигантских ножей, предназначенных для коренного срезания всех джунглей и тропических лесов вместе со всеми змеями, черепахами и крокодилами, что заставляло реветь бедную сестренку. Мерилом значительности для меня были расстояния до звезд, температуры Солнца и скорости метеоритов. Наша планета казалась мне пустяковой, а уж всякие там цветочки, ежики и даже слоны — просто каплями вязкого студня. Конечно, я не мог предполагать, что только через тридцать лет Американская энциклопедия общественных наук в статье о прогрессе сформулирует эту мою идею терминами сугубо научно-художественными:
«…Мы должны рассматривать всю жизнь человека на Земле как только мгновенную рябь на поверхности одной из наименьших планет в одной из наименьших звездных систем…»
Пока же я куражился перед сестренкой.
— Интересно, — наскакивал я, — интересно бы посмотреть, что случилось бы с твоей ботаникой и ежистикой, если бы только один самый маленький протуберанчик доплеснулся до Земли! Миг — и все сгорело бы, и мы с тобой вместе!
Тут, возревев, сестра бежала жаловаться бабушке.
Но никакие увещания и кары не могли поколебать меня. Я был мальчишка. Я считал, что величина и сила — самое главное в мире, да простят меня Шепли и Рассел!
В двадцать второй песне «Рая» Данте после критики начальства и решительного осуждения тех работников церковного аппарата, которые в своих личных интересах используют фонды социального обеспечения, описывает, как он идет в космический полет. Его ведущий Беатриче все увеличивает скорость и наконец достигает невероятного: они мчатся быстрее, чем человек отдергивает руку от огня, и даже стремительнее, чем летит стрела! Достигнув восьмой небесной сферы, то есть неба Зодиака и неподвижных звезд, Данте посылает приветствие созвездию Близнецов, под знаком которого родился, и
Он был поражен: неужели эта маленькая точка, на которой едва можно различить моря и горы, и есть то, что будит гордыню в наших сердцах?!
И вот окончательный вывод, который делает Данте из своих наблюдений:
Земля была ничтожна уже для Данте, задолго до возникновения науки нового времени, задолго до ньютонианства.
Земля, но не люди.
Ибо, когда после жалкого зрелища нашей планеты поэт
к очам прекрасной своей Беатриче, когда, вознесенный на самую вершину познания, в невыразимом свете увидел он три радужных слепящих круга и в среднем из них предстал ему образ Человека,
А что такое любовь, как не самое человечное из всего человеческого?!
Прошли столетия, неопровержимо стало ясно, что законы Ньютона, и законы Кеплера, и еще многие законы управляют всяким движением в космосе и во вселенной. Черные бездны и адские пламена солнц предстали перед глазами тех, кто наследовал Данте. И Человек был сожжен этим огнем, развеян в ничто этими пространствами…
И космический пессимизм воцарился в умах если не как философия отчаяния, то как горькая истина, горечь которой лишь немножко смягчалась утешением, что знание, даже столь печальное, все же более почетно, чем невежество.
Но не согласитесь ли вы вот с чем.
Хотя наша планета показалась Данте жалкой точкой в безднах вселенной, однако — мне думается — он не был приверженцем космического пессимизма. Наоборот! Ему чудилось, что эти бездны не пусты, какими увидел их впоследствии Ньютон.
Космическая бесконечность была заполнена душами людей!
Они источали свет, они были прекрасны. Гигантская лестница уходила к престолу Истины. И все было озарено добротой и счастьем Человека.
Конечно, по условиям своего времени Данте именовал высшую человечность богом и познающий разум человечества называл душами, однако нынче, «если прищуриться», «если обернуть», как этому научил нас Ленин, выйдет, что отнюдь не «плесенью», не «болезнью», не «муравьями» выглядело для Данте человечество и он видел его будущее зорче, нежели многие мудрецы ньютонианства.
