«Ренан… питал к науке почти безграничное доверие. Думал, что она способна изменить мир, так как научилась пробивать тоннели в горах. Я не разделяю веры в то, что она может сделать нас богами. Да, говоря по правде, и не хочу этого. Я не чувствую в себе никакой божественной закваски, которая побуждала бы меня притязать на роль хотя бы самого незначительного божества. И я дорожу своей слабостью. В моем несовершенстве для меня — весь смысл жизни».
Так писал Анатоль Франс в одной из ранних статей своего «Сада Эпикура».
Ах, как она выгодна, такая позиция! Как демагогична в юношеских кругах! Благодушный и снисходительный скептицизм, подтрунивание над всем, и прежде всего над самим собой. С такими словами можно обратиться к молодым после любого оратора и заслужить овации.
Мы — не боги, и нечего обольщаться.
Мы — слабый род человеческий. Смешной в своих претензиях, жалкий в своих дерзаниях. И чем яснее будем мы понимать это, тем менее смешно будем выглядеть.
Ирония — оружие безоружных. Обнажим наш картонный меч и обратим в шутку все домогательства разума. Давайте любить наши слабости и возвеличивать наше несовершенство!
Понимание нашей беспомощности — единственное доказательство, что мы все же чего-то стоим.
А что, если мы все-таки боги или, во всяком случае, стремимся к богам как пределу?
Ведь тогда снисходительный скептицизм и философская меланхолия будут иметь довольно смешной вид. Нечто вроде дезертирства и симулянства.
Есть у Гегеля в «Лекциях по истории философии» в разделе об Аристотеле следующие строки:
«…позднейшее возвеличение Александра Македонского восточной фантазией, превращение его во всеобщего героя и бога вовсе не удивительно; далай-лама еще и теперь почитается таковым, и бог и человек вообще не так чужды и далеки друг от друга».
Строки эти привлекли внимание Ленина во время его работы над Гегелем в Бернской библиотеке. Ленин почти дословно выписал подчеркнутые выше фразы о боге и человеке и написал на полях:
Думается, что слово «обернуть» говорит о том, что не бог становится человеком, а, наоборот, человек становится богом. И именно в этом смысле понятия «бог» и «человек» не столь уж чужды одно другому.
Так же «обернуть» можно и мысль, которая лежит в гегелевских словах, следующих за выписанными Лениным:
«…Да и кроме того Греция прокладывала себе путь к идее бога, ставшего человеком именно не как отдаленная чуждая статуя, а как бог, присутствующий в безбожном мире…»
Если и эти слова «обернуть», то есть получить из «гегельянщины» зерно истины, то речь шла бы о том, как именно прокладывается путь к идее, что человек может стать богом.
Разум человека, его мощь создают на Земле не «отдаленную, чуждую статую божества», а поднимают на степень божественности именно человека.
И человек начинает господствовать в мире, лишенном всякого бога. Другими словами — в безбожном мире.
Вот о чем, вероятно, тоже думал Ленин в Берне.
«Бернский мечтатель»!
А ведь если задать вопрос, что именно лежало в основе всей философской работы Ленина и даже всей политической его работы, что составляло ее последний, ее глубинный фундамент, ответ один:
уверенность, что человек велик, огромен, силен;
что он и бога-то выдумал как проект своего собственного существа в каком-то отдалении лет;
и путь к построению этого человека лежит не через самоуничижение рабов, покорных автократору-богу, не через «Иоанново здание» мистики… не через извечную неподвижность «комибаната познания» Канта, а через непрерывную, отважную замену старого новым, через революцию.
