– Почём мне знать? Пускай уходит, нам с тобой спокойнее без него будет. Ты не беспокойся, соколик, полежи ещё…
Рука Игнеды скользнула по моей голой груди, но я не поддался её бабьим чарам, не остался с тёплой и румяной в постели. Встал, потрепал по холкам Рудо и медвежонка, тоже проснувшихся и требовавших еды. Поднявшись на ноги, Рудо занял своим мохнатым телом почти половину комнаты, и мне пришлось потрудиться, прежде чем я добрался до скамьи, на которой лежали мои вещи.
Иногда случается между людьми что-то такое, после чего совершенно невозможно общаться по-прежнему. Что-то ломается, или, наоборот, вырастает лишнее между вами, и дальше – никак.
Доселе это ощущение оставалось для меня неизведанным. Ложе я делил с разными девками: лесными, водными, кабацкими, деревенскими, и никто из них не требовал от меня большего, чем я, сокол, мог дать. Просились в терем – наполовину в шутку, наполовину всерьёз, но всё равно не веря в успех. Просили монет и получали их. Просили рассказов о краях чудесных, о пиршествах и кутежах в Великолесских чащах, о сокольих гнёздах и дальних углах. Просили ещё час-другой жарких поцелуев и утех, просили потрогать камень чудесный, просили рисунки на руках рассмотреть. Всё получали, всё. Но Игнеда была другая.
Я сразу почувствовал, что между нами пролегло что-то плотное, душное, лишнее. Прочёл по взгляду, услышал в голосе, уловил в мягких движениях. Мне не понравилась перемена в Игнеде, будто проведённая вместе ночь сделала меня её собственностью, привязала меня к ней сильнее, чем привязывал к её мужу-князю соколий долг. Я не согласен был становиться привязанным к бабе, пусть и к такой, как она, пусть даже к той, о ком вздыхал тайно и долго. Сокол живёт свободой, а когда её пытаются урезать, задыхается и гибнет.
Я молча встал, оделся, наказал Игнеде никуда не соваться, а сам пошёл из комнаты в зал. Так и знал: сидел Огарёк за столом, безучастно грыз горбушку и покачивал здоровой ногой. Увидев меня, стрельнул глазами по-совиному и отвернулся.
– Предупреждал, чтобы не убегал, – буркнул я, присаживаясь рядом.
– Угу, – согласился Огарёк с неохотой. – Не убежал. Вот он я.
Мальчишка выглядел растерянным и обиженным, будто не вполне понимал, чего от меня ожидать. Мне показалось, что рука, держащая хлеб, слегка дрожит. Да уж, наворотил… Я запустил пальцы в волосы, припоминая, что сказал ему вечером. В голове гудело, грудь по-прежнему холодили страх и тоска.
– Ладно, я зря тебя выгнал. Извини.
– Что, надо было остаться и смотреть, как ты княгиню жамкаешь?
Я легонько пристукнул его по затылку.
– Так остановил бы. Неправы мы с ней были. Оба.
– Достала она меня. Скорей бы отвезти уж.
Огарёк вздохнул и положил недоеденный кусок на стол.
– Чем же достала? Не так уж много вы общались.
– Тем и достала. Морду воротит, нос морщит так, будто от меня разит сильнее, чем от пса мокрого. Вот прямо кожей чувствую её отвращение. Когда отворачиваюсь – чую, смотрит так, будто удавить могла бы голыми руками, если б не брезговала так. Скажи, Кречет, было у тебя такое когда-нибудь? Было, чтобы аж кровь кипела от того, как тебя ненавидит кто-то?
Огарёк задрал подбородок, смотря на меня и вопрошающе, и с вызовом. Всё-таки странным он был в тот день, и я даже подумал, что он тоже выпил чего хмельного. Я покачал головой.
– Не знаю, не обращал внимания. Думается, многие хотели бы меня убить, отравить, ножом пырнуть, только не решались, князя боясь. Когда летаешь по всем Княжествам с делами разными, не самыми чистыми, наживаешь врагов больше, чем вор-иноземец. Вижу, Игнеда тебе не по нутру, и ты ей тоже. Но прошу тебя, как друга, как младшего брата: стерпи ещё пару деньков, почти приехали.
Сказал и тут же подумал: и чего я его упрашиваю? Шёл бы, куда ему хочется, где никто его ненавистью не опаляет. Княгиня – из горячих, из тех, кто коли невзлюбит, то крепко и навсегда. К ней в милость войти не удастся никак, сколько ни старайся. Это Огарёк просился со мной, так пусть терпит, а если совсем невмоготу, то все дороги ему открыты здесь, в Чудненском. Тут не видели, как он таскает кур. Тут он мог бы прижиться, особенно с моей помощью…
Огарёк дёрнулся, будто обжёгся. Сглотнул сухо, заправил волосы за уши. В серой избе, за серым столом он смотрелся ещё зеленее, чем обычно, а на фоне крепких и приземистых деревенских казался тоненьким, не по возрасту хилым, как юное деревце, обросшее листочками, но чахнущее в темноте. Ему бы в Мостки, к себе, к своим, к свету и воде. Я положил руку на ладонь Огарька.
– Подождёшь?
Он закусил губу и кивнул, не отрывая глаз от шершавого стола. Я хлопнул его по плечу, немного грубее, чем следовало бы, но как уж сумел.
– Вот и славно. Раз очутилась она у нас на пути, значит, надо довезти. Понимаешь меня? Нельзя бросать дела незаконченными, а дороги – не пройденными до конца. Поредела соколиная стая, и кем же мы будем тогда, если начнём обманывать женщин, доверившихся нам?
