Хромая сильнее обычного, вернулся Огарёк, держа перед собой ведро с угольями. Я указал на перевёрнутый таз, чтобы ставил горячее туда, не на пол дощатый, и протянул Огарьку свой самый широкий нож.
– Нагрей хорошо, чтобы лезвие раскалилось.
– Зачем?
– Рану прижгу, сказал же. Помнишь, как тебе ногу прижигал?
Огарёк вздрогнул.
– Забудешь уж.
Он сунул нож в угли и замолчал, подозрительно на меня косясь. Ладно уж, надо бы сказать сразу правду, чтобы не заупрямился в последний момент, а то и нож, и угли остынут, пока он будет думать.
– Сожжёшь мне кожу с рисунками, – сказал. – Не сокол я больше, так и крылья уже не нужны.
Огарёк едва не выронил нож из рук.
– Чего? Опять напился?
– Не пил. Пока не буду. Сделаешь?
Он закусил губу, нахмурил брови, раздумывая.
– Что я, живодёр какой?
Я раздражённо вздохнул.
– Сделаешь, как я прошу. Иначе найдут меня, если не безликие, то дружина. И если ты со мной окажешься, такой зелёный и на меченого похожий, то тебе тоже головы не сносить, в предатели запишут. Если не сделаешь – нас скорее убьют. Сделаешь – может, ещё выкрутимся, поживём.
Огарёк побледнел, будто только сейчас понял, во что вляпался, когда так жарко со мной просился. Не думал, наверное, что и опасностей, и свободы на любом пути поровну, а что тебе выпадет – решают другие, те, что правят на небесах и в перепутьях лесных дорог.
Я согнул руки в локтях и выставил так, чтобы рисунки оказались напротив лица Огарька.
– Так сделаешь? Для меня и для себя.
Он ещё раз посмотрел на меня внимательно, будто решал, здоров ли я, трезв ли я, а потом сжал губы в нитку и упрямо кивнул.
– Сделаю.
Он вынул раскалённый нож из ведра и стремительным движением прижал к моей коже. Как я ни старался, а первый крик всё же не смог сдержать. Рудо встрепенулся, зарычал на Огарька, пришлось мне сквозь стиснутые зубы заверить пса, что всё хорошо. В комнате запахло палёным волосом и жареным мясом.
Огарёк калил лезвие и жёг мои рисунки, дробил мои сокольи крылья, и с каждым новым ударом боли я чувствовал, как умирает во мне что-то, что было со мной всю сознательную жизнь. По лицу Огарька текли злые слёзы, и сам я уже не сдерживался, шипел, стонал и плевался, не боясь, что распугаю в кабаке всех, кто пришёл помянуть Игнеду.
Только тогда, когда всё закончилось и Огарёк густо смазал мои руки мазью, я попросил принести браги. В чарку с брагой вылил половину настоя, который купил от боли, и твёрдо решил, что буду пить до тех пор, пока не упаду – пьяный или мёртвый.
Ниму казалось, что время замкнулось в кольцо или он сам начал сходить с ума. Тянулись серые, промозглые дни, а озеро, напротив, наливалось глубокими цветами, словно впитывало извне все краски. Оно притягивало взгляд: всегда, в любое время и любую погоду Ниму хотелось обернуться, чтобы не терять озеро из виду, а находясь в скоморошьем шатре – пересесть так, чтобы видеть хотя бы краешек через узкую щель прорези.
У скоморохов нашлась бумага. По всей видимости, их сундуки таили такие богатства, что трудно было бы придумать того, чего бы у них не оказалось. Правы были те, кто считал, что гильдия Шутов едва ли не богаче гильдии Торговцев Пушниной. За что люди готовы платить деньги, так это за смех, удивление и сладкий затаённый страх.
Трегор сказал, что любое моровое поветрие боится холодов и единственное разумное решение в их положении – остаться и подождать до морозов. Опустели дороги, закрылись ворота почти всех городов, и любой путник мог бы стать жертвой – либо болезни, либо безликих. Когда укроет зима Княжества, тогда можно надеяться, что Морь если не уйдёт, то хотя бы затаится. Скомороший князь позволил Ниму, Велемиру и Энгле написать по письму домой, а доставить их взялся хмурый скоморох-ворон: пообещал найти почтовых птиц, только Ним уже ни во что не верил. Если и отыщутся учёные птицы, кто позволит им влететь в города? Могут ведь и хворь на хвостах принести.
Помимо бумаги в сундуках обнаружились и угольные карандаши, и старые, насмерть засохшие краски, непригодные ни для чего и только занимающие место в сундуке. Ним был почти счастлив. Он тут же, не дожидаясь больше, дрожа от нетерпения и сладкого предвкушения, принялся рисовать скоморохов: разных, причудливых, занятых повседневными заботами.
– Так ты правда художник? – спросил Жернох, меченый с рогом во лбу, недоверчиво и жадно посматривая на наброски.
Ним смутился.
– Что-то вроде того. Хотел быть им, держал путь в Солоград, только, как у вас говорится, Господин Дорог запутал нить.
Жернох весело ухмыльнулся.
– Вижу, приживаешься в Княжествах, хоть по говору ясно: не местный, как абрикос в коробе с яблоками. Верно всё говоришь: как запутал, так и распутает, главное, ты не мешай ему, а то совсем другой узор пойдёт.
