Игнеда сделала то, на что у меня самого не хватило бы отваги: она улыбнулась. Её окровавленная рука приподнялась, потянулась к моему лицу, будто хотела погладить меня по заросшей щеке, но бессильно упала. Игнеда спокойно выдохнула, да так и умерла с улыбкой на бескровных губах.
Я посидел так ещё какое-то время, баюкая мёртвую княгиню. В груди и в голове у меня сделалось так пусто, что ни единой мысли, ни единого чувства не осталось.
Огарька я нашёл под деревом – сидел, сжавшись в комок у елового ствола, и трясся, тихо рыдая. В какой-то момент, значит, храбрость всё-таки изменила ему, но это и немудрено. Вроде бы он легко отделался: кровь из рассечённой брови засохла на лице бурыми пятнами, рубаха кое-где порвалась, открывая покрытое ссадинами и синяками тело, но руки-ноги были целы. Я присел к нему и протянул руку.
– Вставай, боец.
Огарёк икнул и поднял на меня опухшие глаза. Я понял, что сам, должно быть, выгляжу не хуже мертвяка, вылезшего из могилы. По ноге и плечу у меня ещё текла кровь: я чувствовал там влажное тепло. В боку сильно болело, наверное, чей-то нож всё-таки настиг меня, и надо было бы скорее заняться собой, чтобы сберечь остатки сил и отнести тело Игнеды Мохоту.
– Я подвёл тебя, Кречет, – сипло пробормотал Огарёк, вытирая нос рукавом.
– Ладно тебе, видел я, как ты диким котом бросался на здоровенных вооружённых воинов. Ты молодец. Хорошим соколом станешь. Шаньга твой где?
Огарёк хмыкнул и махнул в сторону валежника.
– Туда забился. Сейчас достану.
Я оставил Огарька разбираться с медвежонком, а сам вернулся к Игнеде и холмам-пням из дружинников. Приказ-отречение Страстогора валялся тут же, вмятый в землю чьим-то сапогом.
С трепетом я поднял бумагу, перечитал ещё раз, будто за короткое время могло что-то измениться. Нет, всё так же, всё верно, нет больше сокола у князя Страстогора.
– Чего это с ними случилось? – ошарашенно спросил Огарёк, глядя на тела дружинников, вросшие в лесную твердь. Шаньга обнимал его ногу и пожёвывал штанину, одобрительно урча.
– Сам не понял. Одним мигом всё решилось. Наверное, Гранадубу надоели драки в его угодьях, вот и решил проучить вторженцев. Они-то, должно быть, даров не подносили и разрешения не спрашивали, вломились в Великолесье с оружием наперевес. Гранадуб не Смарагдель, он жёстче и злее, он щадить не станет.
Я рассказывал Огарьку о местном лесном князе так, будто в тот момент не было на свете ничего важнее, надеялся, что слова заполнят собой сразу две пустоты: в голове и в груди. Не помогало, конечно. Я запнулся и замолчал неловко, осознав, что ни одна речь мне сейчас не поможет.
Огарёк тронул меня за руку.
– С ней-то что делать будем?
Он кивнул на Игнеду, которая выделялась на мху и буром еловом опаде светлым пятном. Я обломил древко стрелы, отнявшей княгинину жизнь, сложил её руки на груди и немного постоял, рассеянно глядя в умиротворённое белое лицо. Не увижу больше лукавых зелёных глаз, не коснутся меня мягкие губы, не услышу её голоса… Пустота стучала во мне, дёргалась, и никак я не мог решить, кем для меня была Игнеда, что изменила между нами та странная хмельная ночь.
– Мы доставим её домой. Она хотела в свой терем, к своему отцу. Там и будет.
– Что, так и потащим мёртвую? – усомнился Огарёк. – А если там подумают, что это мы её убили?
Я покачал головой.
– Я – сокол. Сокол её мужа. И пусть… – голос мой надломился, дрогнул некрасиво, – пусть Страстогор от меня отрёкся, я не скажу этого Мохоту. Как не скажу, что на нас напала княжья дружина, иначе не миновать войны. Пусть думает, будто безликие настигли нас в пути.
– Страстогор и правда отрёкся? Не Казимина то выдумка была? Но… как? За что?
Огарёк выглядел растерянным и потрясённым, казалось, будто эта весть выбила его из колеи сильнее, чем наша битва с дружинниками.
– Сам же всё слышал! – разозлился я. – Видели нас с Игнедой и донесли. Князь и так был мной недоволен из-за Видогоста, а теперь ещё и жена сбежала, получается, что со мной. Чтобы стерпеть такое, надо совсем не иметь гордости и ума, а Страстогор гордец, каких поискать.
– И что же, правда не сокол ты больше? Как же ты теперь будешь?
Я взвалил Игнеду на спину Рудо, а сам решил пойти пешком, чтобы не нагружать сверх меры. Всё же плечо у Рудо кровоточило, стоило поберечь пса. Порывшись в мешке, я нашёл сухих листьев, прожевал и залепил зелёной кашей рану Рудо, а вопрос Огарька оставил без ответа – сам не знал, а думать об этом было всё равно, что заглядывать в глубокую холодную могилу, вырытую специально для тебя.
Мне, как всякому соколу, часто доводилось быть вестником горя. Я относился к этому с уважительным равнодушием: такая доля, так сплёл путь Господин Дорог, и бессмысленно винить вестника в том, какую весть он несёт, а самому вестнику – тревожиться.
Но в этот раз всё было по-другому.
