Казима не понял ничего, когда я рванул к нему и одним махом вонзил кинжал ему под челюсть. Струя крови брызнула мне прямо в лицо, Казима захрипел и рухнул наземь, скребя пальцами по шее.
Что-то ударило меня в бок, что-то вонзилось в ногу, но боли я не чувствовал, просто бился изо всех сил, Рудо рвал молодого дружинника, и стрелы просто отскакивали от густой, свалявшейся шерсти. Медвежонка не было видно, зато Огарёк тоже бился как мог: запрыгнул на спину лучнику и кусал его в шею. Одна стрела попала коню в круп, Игнеда выпустила поводья, и конь со ржанием унёсся в чащу.
Я вертелся во все стороны сразу, уворачивался от стрел и ударов клинками, сам метал звёзды и ножи, и острый, кровавый кураж битвы захватил меня настолько, что мне уже всё равно было, умру я или каким-то чудом выживу.
Не было, не было ни малейшей возможности остаться живым. Я чувствовал, что ранен, хоть и не мог понять, куда и как тяжело. Рубаха и штаны взмокли от крови: моей ли, чужой ли…
Совсем близко раздался крик. Вскинув голову, я увидел, как Игнеда оседает наземь, а платье у неё на животе становится влажным и тёмным. Древко стрелы торчало из её тела, и по стремительно белеющему лицу княгини я понял: истечёт кровью за несколько минут, её настигла самая скверная рана из всех возможных.
Я заревел и кинулся полосовать лицо кинжалом своему противнику. Не видел, не слышал, не знал, живы ли Рудо и Огарёк. Моей задачей было лишь убить как можно больше врагов, прежде чем меня самого убьют. И тут же подумал: а чего ради? Зачем мне жить? Князю я больше не нужен, Игнеда мертва или вот-вот умрёт, Огарёк, быть может, тоже… Я остался один, а дружинников, по меньшей мере, ещё шестеро – разве можно тут победить? Если только Страстогор не приказал взять меня живым, чтобы сгноить заживо в остроге.
Лицо усатого дружинника вдруг оказалось так близко к моему, словно мы собирались с ним миловаться. Остриё стрелы неумолимо приближалось к моей шее, а нож, зажатый в другой руке, вот-вот готов был войти мне в бок.
Снова подул ветер, и я, сам не ведая, что делаю, сжал кулаком свой соколий камень – последнее, что оставалось со мной сокольего, раз уж воля княжья больше не на моей стороне. В пылу битвы и не понял, случайно это вышло или умышленно. И чем это обернулось, я не смог понять даже потом, сколько ни думал.
Что-то вздыбилось, заревело у меня прямо под сердцем, и сперва я подумал даже, что это нож вражеский всё же настиг меня, проткнул грудь. Весь я стал словно огнём, ветром, живой яростью – чем-то могучим, диким, чем не мог стать ни один человек.
Дружинников отбросило, будто воин-великан ударил их дубиной, они попадали на землю, ударившись спинами так, что это едва не вышибло из них дух. В елях всё завывало, стонали и ломались сучья, сыпались сверху шишки и хвоя, и чувствовалось мне, будто это я сам – дую, я сам – ломаю, я сам – и есть этот лес.
Не успел я осознать, что происходит, как враги мои начали гнить, так и не поднимаясь на ноги и не приходя в себя. Кожа их сперва вспухла, потом сморщилась, стала серой и обтянула кости; кафтаны княжьей дружины истлели, сквозь них прямо из груди и животов проросли стебли и листья, ещё миг – и все дружинники, и те, что были уже мертвы, и те, с кем мне только предстояло сразиться, обернулись трухлявыми пнями или невзрачными холмами, поросшими мхами и папоротниками. Стало так тихо, что в ушах у меня зазвенело.
Я подбежал к Игнеде. Княгиня осталась собой, мхом не поросла и бревном не стала. Лежала, неловко разметав ноги, и слабо хваталась руками за живот с торчащей стрелой. Кругом всё было мокрым и багряным от её крови, а лицо и губы Игнеды стали совсем белыми, как берёзовая кора.
– Тише, тише, – глупо и бессмысленно зашептал я, приподнимая её голову. – Не говори ничего и не шевелись. Я сейчас… сейчас…
К нам подошёл Рудо и ткнулся мордой мне в плечо. Он тяжело дышал, по лапе текла кровь, но в остальном мой друг вроде бы оставался цел. И быстро потрепал его по шее и беспомощно оглянулся в поисках своего мешка: там точно была ивовая кора, лисьедухи и разные травы от… от чего? От отравления? От боли в уставших мышцах? От назойливых снов? Той травы, что выдернула бы стрелу из Игнединого тела и залечила бы такую рану, у меня точно не было.
– Оставь, соколик, – прошептала она чуть слышно. – Отцу моё тело отдай. Не хотела в Горвене умирать, так у родных стен лучше…
– Молчи, глупая. – На меня накатывал душный страх: за неё, за себя, за Огарька, которого нигде не было видно. И дружинники, сожранные чем-то лесным, пугали своей неправильностью, невозможностью, будто привиделся мне хмельной, бредовый сон. – Силы не трать. Отдохнёшь сейчас, лисьедух съешь и поедем дальше, понесу тебя, если надо будет. Я позову Смарагделя. Это не его вотчина, но он придёт. Придёт и принесёт тебе лесной водицы, ты только потерпи.
