В пепле я приметил кое-что ещё. Тусклую железную брошку с изображением колпака с тремя вершинами, унизанными бубенцами. Эту находку я тоже забрал. Покажу брошку князю и расскажу, что стало с Чернёнками. Эта находка заняла мои мысли куда больше, чем бабское кольцо. Если остаться здесь, можно было бы найти ещё немало нужных вещей, но даже у хладнокровия княжьих гонцов есть предел. Я не смог задерживаться тут, среди мертвецов, ни мгновением дольше, и чуть ли не бегом бросился к Огарьку и Рудо, глядящим на меня совершенно одинаково: с нетерпением и откровенным ужасом.
Я молча сел на пса, помог сесть Огарьку и даже не успел ничего скомандовать – Рудо сам сорвался с места, как всякий зверь, убегая от беды. Внутри себя я трясся от отвращения и ужаса, но с виду никак этого не показал. Я жалел, что не мог прямо сейчас хлебнуть крепкой морошковой браги.
Не нужно было подгонять Рудо, он и сам мчался прочь от сгоревшего селения, и земля едва не вспыхивала под его сильными лапами. Какое-то время мы ехали в полном молчании, холодном и гнетущем, и я понимал, что если открою рот, то исторгну только самые лихие проклятия. Омерзение к тем, кто сделал такое с посёлком, затмевало даже горечь потери.
В здравом уме человек ни за что не сожжёт дотла деревню, а если подпалит по неосторожности пару домов, то не станет потом добивать напуганных, загнанных в угол людей… Всё явно было сделано не случайно. При иных обстоятельствах это могло бы зачесться за объявление войны Страстогору. А может, и правда война? Трёхрогая брошь будто горела в кармане, оттягивала ткань, и я почти слышал, как она шепчет мне что-то, только что, я разобрать не мог.
– Кто это сделал? – глухо спросил Огарёк, когда решил, что мы молчали уже достаточно для того, чтобы я чуть поостыл.
– Твари без сердец и мозгов, – выплюнул я.
– Может, нечистецы? – предположил он.
Я снова разозлился.
– Что ты несёшь? Да я скорее поверю, что это ты Чернёнки изничтожил! Лесовой ни за что в своём лесу пожара не устроит и людей своих не станет убивать. Если бы ты родился в Княжествах, то впитал бы эту истину из земли, по которой наши дети бегают босиком.
Огарёк втянул голову в плечи и, как я надеялся, в прямом смысле прикусил свой длинный язык.
Скоро бег Рудо стал замедляться, его дыхание сделалось тяжёлым, а поступь грузной. Мышцы перекатывались под шкурой с напряжением – очевидно, целый день скачки с редкими перерывами на водопой утомил пса. Я понял его намёк и соскочил на землю. Полегче станет, а там и отдых скоро, соколье гнездо уже близко совсем.
– Прости, – буркнул Огарёк. – Сказал не подумав.
– Да ты никогда не думаешь, ляпаешь всё подряд. Приучайся следить за мыслями и словами, иначе недолго протянешь.
– Угу.
Голос Огарька звучал тускло, он едва не валился с пса, но упрямо хватался за его загривок, согнувшись в такой неудобной позе, что у меня самого заныла спина, глядя на него. Я грубо потянул Огарька за ногу, и он мешком свалился наземь.
– Пешком иди. Не видишь, что ли, устал Рудо.
Огарёк зыркнул обиженно и принялся нарочито старательно растирать ушибленный бок. Я не стал обращать внимания на его ребячество, вытащил из мешка кусок сушёного мяса и протянул Рудо. Скоро передохнём в гнезде, а чуть ночь отступит, снова бросимся в путь. Я тихо ухмыльнулся, глядя на еле ковыляющего Огарька. Пусть хлебнёт сокольей жизни, он, небось, думал, мы всегда в кабаках да с бабами, а на деле всё совсем не так.
Вечер сгущался, клубился холодом и мелкой изморосью. Скоро стемнеет так, что нельзя будет разобрать, где тропа звериная, а где глухой бурелом, но я не волновался об этом, потому как знал, что скоро мы доберёмся кое-куда и переждём там угрюмую Великолесскую ночь.
Тропа резко вильнула вбок, будто обходила густые заросли куманики и молодые ивовые деревья, вольно разросшиеся с левой стороны. Некоторые ветви выгибались дугами прямо над головой, образуя свод, как в княжьем зале. Я отломил несколько ивовых прутов, шагнул с тропы к зарослям, отодвинул спутанные плети и знаком показал Огарьку, чтобы шёл первым. Он недоверчиво хмыкнул, чуть замялся, но всё же шагнул вперёд, в глубокую ежевичную темноту.
Сразу за зарослями высился бревенчатый забор, не низкий и не высокий, как раз такой, чтобы его не было заметно за кустами. Это место найдёт только тот, кто точно знает, где оно и для чего, а кто не знает, просто пройдёт мимо, не полезет в колючие кусты, если, конечно, Смарагдель и его лешачата позволят путнику забраться так глубоко в чащу, не закружат и не запугают до полубезумия. Огарёк ойкнул, зацепившись за ветку, а я стал прощупывать ограду – искал ворота.
– Чего тут делать будем? – спросил Огарёк, пытаясь высвободить рукав, в который намертво впились шипы.
– Отдыхать.
Я спиной почувствовал, что Огарёк просиял ярче тонкого месяца, что взошёл над лесными верхушками.
