– Вот помогу тебе знахаря найти и сбегу. Так тихо, что даже твой пёс не услышит. Убегу и не найдёшь меня, ничего со мной не сделаешь и не узнаешь даже, разболтал я сокольи секреты или всё в себе удержал. Я ж помочь от всего сердца хочу. В благодарность. А ты…
– Сначала просто убежать попробуй, даже если не тихо. А там посмотрим. И спасал я тебя не для того, чтобы взамен что-то получить, а просто так. Может, и пожалел уже много раз.
– Если пожалел, то давай, убивай, пока мы тут. Наверняка тут чар видимо-невидимо, никто и не услышит, если орать буду. Убей, и дело с концом.
Огарёк сказал это с горечью и обидой, такой терпкой, что я сам ощутил её ядовитый вкус. Сказал, слез с бревна и лёг у костра как был, в одной рубахе, не укрывшись ничем. Через ограду в соколье гнездо лениво переползал стылый туман.
– Шёл бы под крышу.
– Не хочу.
Я не стал упрашивать. Захочет – сам разберётся, не маленький. Как назло, мне самому, несмотря на усталость, спать совсем не хотелось. Я решил ещё подразнить мальчишку. Вздохнул глубоко и многообещающе, как вздыхают рассказчики перед началом хорошей истории, и почувствовал, как напрягся Огарёк, любопытные уши навострил. На свет нашего костра слетелись комары и мотыльки, и я не спеша произнёс:
– Хоть и зовутся такие места гнёздами, родом мы не отсюда вовсе. На границе Холмолесского и Чудненского – вот наша родина соколья, в болотах недалеко от Русальего Озера, в чертогах всех нечистецей разом. Там соколы рождаются, а сюда прилетают передохнуть.
По правде сказать, я не намеревался рассказывать Огарьку то, как становятся соколами. Просто хотел раззадорить его и замолчать на самом интересном, чтобы не спал и ворочался, гадая, что там дальше. Но как только начал, так мысли мои развернулись и потекли в сторону истинного гнезда, того самого, где во мне умер мальчишка Лерис и родился сокол Кречет. Спина у меня покрылась мурашками, и вовсе не ночной ветер был тому виной.
Картинка сама появилась в голове: заболоченная опушка в сизой чащобе, кругом гнилые пни и обломки хилых стволиков, поросшие косматыми лишайниками и рыхлыми преющими трутовиками. На опушке – забор из заострённых кольев, а за забором крохотная изба на двух высоких столбах, нелепая и забавная даже, похожая на долговязого кулика, – но это только на первый взгляд, только до тех пор, пока не попадёшь внутрь и не проведёшь там ночь до первых петушиных криков. Я сунул палку в костёр и сделал вид, что меня необычайно занимают тлеющие шишки. Но любопытство Огарька уже разгорелось.
– И чего ты там делал? В гнезде том?
Как ответить? Всю правду не скажешь, а соврать язык не повернётся. Сам начал, самому расхлёбывать.
– Я вошёл туда, – проговорил я, продолжая бессмысленно тыкать палкой в огонь. – Там меня запугали, растерзали, разнесли по кускам, а потом собрали заново. Я умер и родился.
Точнее не расскажешь, всё равно не поймёт никто, кроме соколов.
– И что, правда умер? – недоверчиво нахмурился Огарёк.
– Умер и родился, – поправил я. – И снова туда попаду, когда Владычица Яви перережет мою нить.
– Хоронят соколов там? А в Царстве знаешь как хоронят? Прям вместе со всем домом людей закапывают, идёшь-идёшь по городу, видишь вдруг холм посреди улицы – так это могила, так и знай, – выпалил Огарёк, явно гордый своими познаниями об обычаях Царства. Я фыркнул: каких только нелепых слухов не нахватаешься, пока сам не побываешь в чужих землях. Так и в Мостках, наверное, говорят, что княжьи гонцы живые крылья отращивают и летают по воздуху с поручениями, без всяких лошадей и – упаси Золотой Отец – ездовых собак.
– Нет у соколов могил, – ответил я. – Ни у кого из нас, только у первого самого, но где она, я не знаю.
– Куда ж вы после смерти деваетесь? По ветру разлетаетесь, что ли?
Я ухмыльнулся мрачно, продолжая обстругивать от коры ивовые ветки. Не бог весть какое чудесное зелье из коры сваришь, но жар и боль снимет, если будет такая надобность. Не лишняя вещь, в общем.
– Под крышу спать пойдёшь? Или тут останешься?
Огарёк прищурился и покусал в размышлении губы, но решил, видно, не повторять свой последний вопрос. Что-то прочёл в моём облике, что разубедило его допытываться, а может, приспособился уже ко мне, притёрся немного, научился, когда можно упрямиться, а когда лучше смолчать. И успокоился уже немного, понял, что не буду с ним ничего сейчас делать.
– А ты где?
Я опустил руку на бок спящего Рудо.
– С ним.
– Не пойду под крышу, – решил Огарёк. – С вами тогда. К костру ближе. Там сыро, небось, и мыши возятся.
– Верно, – улыбнулся я. – Мышей внутри полно. Ночами они любят кусать за пальцы ног.
Я заметил, как Огарёк поджал стопы.
