Мы по очереди зачерпнули травяного чаю из котелка, Огарёк зевнул во весь рот и свернулся калачиком у костра, напротив меня. Ночь стояла безмолвная, где-то вдалеке вздыхали неясыти и шуршало что-то в листве, а тут, в гнезде, слышался только треск костра и глубокое сопение Рудо. Я подбросил ещё дров и хвороста, так, чтобы не продрогнуть во сне, расстелил плащ рядом с псом, но ложиться не спешил. Хоть и устал за день, голова, как назло, была ясная, а когда Огарёк перестал отвлекать разговорами, вернулись невесёлые мысли. Я сидел и думал о брошке-колпаке, о погубленных Чернёнках, о безликих тварях, о больном Видогосте… Поговорить бы с кем мудрым, всеведающим, кто посоветует доброе и успокоит. Я с радостью позвал бы Смарагделя, но лесовым вход в гнёзда заказан, а задерживаться нам нельзя.
Я думал о том, что Господин Дорог, бывало, выводил пути под ногами соколов так, что они вмиг оказывались там, где были нужны сильнее всего. Как-то раз Чеглок, сокол Окраинного, хвастал, что такое случалось с ним, когда он доставлял тайный свёрток князя Ягмора. Почти никто ему не поверил – чего только не наговоришь в кабаке, чтобы щегольнуть перед братией сокольей. Но сейчас я вот вспомнил и подумал: а если он не врал? Как позвал Господина Дорог? Как упросил укоротить путь? Мне бы сейчас страсть как помогло бы это чудо.
Мне многого стоило не разбудить Рудо и не помчаться снова через лес, в Средимирное, к Коростельцу, пока знахарь Истод не сгинул снова, растворившись в переплетении дорог и времён. Но я понимал, что вообще никуда не попаду, если не позволю псу хорошенько отдохнуть.
– Кречет, – позвал Огарёк. Я вздрогнул и метнул на мальца разозлённый взгляд. В красных бликах костра его лицо выглядело не зелёным вовсе, а просто смугловатым.
– Чего тебе? – буркнул я, недовольный, что он прервал ход моих мыслей.
– А ты мамку свою помнишь?
Я хмыкнул, не поднимая глаз. Кто же такую глупость спрашивает?
– Никто из соколов мамок не помнит, потому что нет их у нас. В соколы сирот берут, чтобы ничто домой не тянуло, не лежало грузом на крыльях. Разве ты не знал этого?
Огарёк повозился на своей подстилке, повздыхал, а потом признался:
– Да знал я, знал. Просто лежу и думаю: может, меня тоже в соколы возьмут? Меня давно домой ничто не тянет, там за мной Владычица Яви охотилась, хотела нитку мою серпом резануть, а я не дался.
Я отложил обчищенный догола прут и сложил кудрявые стружки коры на расстеленной тряпице, пусть подвянут у костра.
– Если б она правда хотела обрезать нить, ты бы не скрылся. Господин Дорог тебя спас, ему кланяйся. А в соколы пути нет – ты хоть знаешь, во сколько я попал к Страстогору? Да я в твоём возрасте уже рассекал из Холмолесского в Окраинное, а нечистецы мне руками махали да тайные тропы показывали.
Огарёк приуныл. Я слукавил, но и не соврал ему в открытую. Я-то рано попал на учение, это верно. Но чаще всего соколов посвящали в пятнадцать-шестнадцать зим, а значит, и учиться они начинали в десять-двенадцать, а бывало и позже. Конечно, я не был первым и единственным, кого забрали в терем так рано, но суть в том, что Огарёк вовсе не был слишком взрослым, чтобы стать соколом.
– «Да я в твоё-ём возрасте», – поддразнил он меня. – Ворчишь как старый дед. Тебе-то самому сколько? Небось, ещё и тридцать зим не минуло, рано бурчать.
Я не стал отвечать, не хотел спорить и поддевать Огарька, а то вовсе не замолчит. Сейчас мне хотелось тишины – глубокой, гордой и мудрой. Но за то время, что мы путешествовали вместе, я успел его немного узнать и понимал, что он не успокоится, пока не скажет то, к чему подводил осторожно, начав разговор о соколах. Я решил не тянуть.
– Чего задумал, сразу говори. Не буду всю ночь подсказки слушать, не девица ты, чтобы кокетничать со мной.
Огарёк стрельнул в меня раздосадованным взглядом, но дерзить не стал, повозился ещё немного, вздохнул и сказал:
– Если б я стал соколом, ездил бы не на коне и не на собаке, а медведя бы взял. Ты видел того, у скоморохов? Плохо ему на верёвке ходить и кренделя выписывать, зверю свобода нужна. Мы бы с ним по лесам носились, даже тебя переплюнули бы.
Так вот оно что. Зверя пожалел.
– Ты считаешь, возить тебя на хребте – лучше, чем на верёвке ходить? – Я покачал головой. Молодец парнишка, что задумался о том, о чём другие не хотят, но додумал не до конца. – Одну несвободу другой заменишь. Чего верёвку ему не развязал? Ловкий же, вором был. Отпустил бы втихаря, пока шуты в дудки дудели.
Огарёк стушевался, задумчиво почесал за ухом, а я продолжил:
– Знаешь, что скажу тебе? Тот медведь не пошёл бы в лес. Остался бы со скоморохами даже без верёвки. Снять ошейник – не значит избавиться от него. На многих он не просто надет, а приращён, точно рука или нога вот твоя хромая. Такие на свободе не выживут. Медведь тот всё равно со скоморохами ходить будет, а в лесу его сородичи не примут, задерут чужака. Не думай о нём. Освободив, лучше не сделаешь.
