– Ладно. Не забывайся только. И осторожным будь.
Я улыбнулся Пустельге.
– Тебе того же.
Больше мы не сказали друг другу ни слова, и если б я знал, что будет дальше, то непременно задержался бы чуть дольше… Хотя это всё равно ничего не смогло бы изменить. На всё воля Господина Дорог, не мне с ним спорить, как решил, так и будет. Как бы мы ни старались, а всё же оставались так же беспомощны перед ним.
Я вскочил на Рудо, Пустельга – на Тень, в последний раз мы кивнули друг другу и помчались каждый в свою сторону, по своим сокольим делам.
– Как думаешь, легче быть бабой-соколицей? – спросил Огарёк, едва цокот копыт стих вдали.
– Чем же ей легче? Напротив, тяжелее только. Но ты за Пустельгу не переживай, она одна троих простых мужиков стоит. Бьётся насмерть, даже в своём белом кафтане и с косой ниже пояса. И кобыла у неё быстрее ветра, а уж оружие – лучшее, что Пеплица может достать для своей соколицы.
– Княгиня не просто так взяла бабу в соколы, верно ведь?
– Не знаю. Но она не ошиблась, это точно. Никто бы не ошибся, взяв на службу Пустельгу.
– Нравится тебе она?
Огарёк хитро покосился на меня через плечо, а я не выдержал и рассмеялся.
– Ты что же, сосватать меня решил? То Елава, то Пустельга. Так не пойдёт, плохо ты соколов понимаешь. А пока не поймёшь – не сможешь и мечтать о том, чтобы стать одним из нас.
Огарёк задал ещё с дюжину наводящих вопросов, хитрых и не очень, но я хранил таинственное молчание.
У Великолесья нет оград или других видимых границ, но отчего-то всегда понимаешь, когда покидаешь его. В простых лесах нет этой мощи, невидимой силы, что хранит Великолесье. Будто чары Великолесских лесовых прозрачным куполом накрывают их владения, и воздух внутри этого купола густой, напитанный волшбой, а вне его – зыбкий, не такой духмяный, какой-то простой, что ли. Признаться, покинув Великолесье, я почувствовал себя незащищённым и уязвимым, хотя любой другой человек, наоборот, ощутил бы себя беспомощным, ступив под сень зачарованной чащи, а выйдя из неё, вздохнул бы полной грудью.
Золотой Отец нежился под пуховым одеялом из туч, и не видно было его яркого лика. Я радовался, что скоро мы доскачем в Липоцвет, и если Господин Дорог будет милостив, он сплетёт мой путь с путём знахаря. Однако чем ближе мы подъезжали к обжитым землям, тем чаще нам попадались всадники, купцы на телегах и пеший люд. И все они, ясное дело, глазели на нас, и я знал, что ярче всего они запомнят не сокола на монфе, а зеленокожего чужеземца. Всё-таки пойдёт молва, как ни крутись. Хорошо бы мне вернуться до того, как кто-нибудь расскажет об этом моему князю, а то ведь не оберусь проблем. Мы неслись через поле, и крестьянин, отложив серп, пристально разглядывал нас. Я в сотый раз пожалел о том, что взял Огарька с собой, а он вроде бы ничего такого не замечал или просто привык к недоверчивым взглядам.
Мы скакали весь день напролёт, но Огарёк не уставал вертеть головой, разглядывая красоту наших Княжеств, любуясь моими родными землями. Поля перемежались с рощами, прорезались речушками, зияли запрудами, зыбились болотцами – любуйся себе видами, вдыхай сладкие и печальные запахи последних цветов, но соколам вечно не до того, мы всегда хмурые да спешащие, приземлённые, даром что крылатые. Тёплый, нагретый за день воздух смешивался с холодными, сырыми порывами, выползающими из оврагов и топких низин.
Моего носа коснулся дымный запах, и на какой-то миг я вздрогнул, с ужасом подумав, что ещё одна деревня сгорела, но немного успокоился, поняв, что пахнет не горелыми жилищами, а можжевельником и дёгтем – сочетание странное и резкое, обычно так пахнет в крестьянских домах, откуда хотят изгнать хворь, очистить воздух от заразы. Рудо расчихался.
– Воняет чего-то. – Огарёк прикрыл нос рукавом. Не соскочил, наловчился держаться одной рукой.
– Не впервой же. Не капризничай, как девка, ты, небось, бывал в таких канавах, где воняет куда хуже дёгтя.
Огарёк поспешно вытер нос и отнял руку от лица.
– Да уж, прав ты. Бывал, где только не бывал. А чего там, как думаешь? Костры шаманские жгут?
– Шаманы у вас, дикарей, – поправил я его. – А у нас – волхвы да ворожеи, мудрые травники-кудесники. То селяне разожгли, вот увидишь. Заболел у них кто-то, вот и гонят прочь больной дух.
– Скоро увидим-то?
Скучно мальчишке нестись полями да лесами, даже верхом на монфе, даже в обществе сокола, даже побывав в гостях у лесного князя. Чудесное быстро становится обыденным, особенно в молодых и любопытных глазах, жадных до всего чуднóго.
– Скоро, скоро.
Я не соврал. Не прошло и нескольких минут, как Тракт вывел нас к холму, на широком горбу которого примостилась деревенька, каких по всем Княжествам раскидано как грибов после дождя. Маленькая совсем, в одну улицу. Над деревней стелился густой серый дым, глухо били бубны и гортанно вскрикивали бабьи голоса. Я пустил Рудо шагом, присматриваясь.
