Посреди улицы горел костёр до небес, рядом лежали снопы можжевеловых веток и бочонки дёгтя, два волхва в шкурах до пят били в бубны, а вокруг плясали селяне, нагие, зато в кожаных обрядовых масках на лицах. Я спешился, оставил Огарька с Рудо и забрался повыше на холм, присматриваясь к волхвам.
Селяне схватились за руки, закружили хоровод, то сужая, то расширяя круг: мужчины, женщины, старики, дети – все одинаково голые, одинаково дикие, одинаково свободные. Они выводили песню, которую несведущий мог принять за нестройный страшный вой, но я-то знал, что петь такое – сложно, очень сложно, а люди верили, что все хвори бегут от бессловесных песен, пугаются стонов и летят дальше, мучить других.
Волхвы не плясали, били в бубны и подбрасывали пахучих веток в костёр, их лица тоже скрывали маски, только деревянные и раскрашенные: должно быть, волхвы боялись, что изгнанная из деревни болезнь узнает их и отомстит однажды. Я встал с краю, скрестив руки, и всматривался в фигуры волхвов, гадая, нет ли среди них Истода. Обряд изгнания болезни нельзя прерывать, и я изнемогал от нетерпения. Плечи у обоих вроде были широковаты для Истода, но, может, это шкуры прибавляли фигурам мощи… Но мне хотя бы спросить, хоть полсловечка о нём услышать, а у кого, как не у волхвов, справляться о волхве?
Я махнул Огарьку, чтобы не совался дальше, мало ли что тут у них стряслось. По пустякам волхвов не зовут, может, и правда Морь вернулась?
Тревожить селян, прерывать обряд мне не хотелось – разозлю, раззадорю, если помешаю гнать хворь. Разозлённые крестьяне бывают страшней вражьей рати – глупее потому что, горячее, да и вилы могут сделать в груди целых три дырки, а нож – одну всего. Но мне позарез нужно было подобраться ближе к волхвам, потому как не простил бы себе, если б упустил Истода вот так, прямо из рук.
Если не хочешь вызвать гнев на себя – стань таким, как все, делай то же, что все. Недолго думая, я сбросил всю одежду, вынул из котомки пустой мешок, который брал с собой на всякий случай, и обвязал вокруг головы так, чтобы одни глаза были видны, а всё, что до груди, включая соколий камень, – скрыто. С чем-чем, а с камнем расставаться не хотелось. Я спрятал котомку и оружие под чертополоховый куст, отбежал в сторону, чтобы казалось, будто я вышел не со стороны Тракта, а со стороны домов, и присоединился к пляшущим.
Конечно, рано или поздно кто-то непременно заметил бы чужака, жилистого медно-рыжего мужчину не в маске, а с непонятным тряпьём на лице, но обрядовый дурман силён, он прочно сковывает не только тела, на какое-то время способные лишь кружить да вскидывать ноги, но и умы, во время танца занятые только песней-пугачом. Мне это было на руку.
Я подскочил к хороводу и, приплясывая, приблизился к волхвам. На поясах у них висели пучки плакун-травы – чтобы бросить в костёр и рассеять чары, когда придёт время. Сам я изо всех сил противился бубновому бою и крестьянской песне, не давал им пробираться в уши и пленять разум, дышать тоже старался через раз: здесь, вблизи, мне стало ясно, что кроме можжевельника и дёгтя в костёр бросали что-то ещё, пахнущее тяжело и дурманно, как сладкое перезревшее вино. Босые ноги ощущали сырую землю, вытоптанную многими поколениями селян, спину ласкал бодрящий свежий ветер, лицо и грудь грели всполохи огромного, в два человеческих роста, костра, басовитые мужские стоны мешались с резкими, птичьими бабьими вскриками и воем детей, от резких дымных запахов слезились глаза… Но я держал себя в руках, лишь делая вид, что вместе со всеми гоню заразу, а сам думал только о Видогосте, о бледном и немощном моём друге, о котором тревожился и которому обязан был помочь.
Я верно сказал Огарьку, что Истода, знахаря знахарей, всегда узнаешь, даже если не знаешь его в лицо. Пусть он не был старейшим из волхвов, но сильнейшим – точно. Эту древнюю, глубинную волшбу ощущаешь хребтом, кровью, жилами, она сама – как кровь, питающая Княжества, наших нечистецей и тех из людей, кто решается открыться ей навстречу.
Противясь чарам, песням и запахам, я обошёл кругом обоих волхвов и с жутким разочарованием понял, что Истода среди них нет. Конечно, было бы слишком просто найти его вот так, среди деревни, встретить по пути. Истода нужно искать, к нему нужно долго идти, он любит поклонение и трепет, но всё-таки жила во мне робкая надежда что, может быть, повезёт…
Бой бубнов сначала ускорился, стал таким неистовым, что удары почти слились в сплошной грохот, и в тот миг, когда шум сделался почти невыносимым, вдруг замедлился, перешёл с галопа на рысь, а потом и на шаг. Обряд подходил к концу. Я зашёл со спины к тому волхву, что был пониже, и шепнул ему на ухо, стараясь не напугать, не помешать:
– Скажи, отец, не видал ли старшего брата своего, Истода?
Он продолжил бить в бубен, мерно, медленно, словно держал в руках огромное дрожащее сердце. На нас дохнуло удушливым дымом, и я закашлялся, прижимая ко рту мешковину. Волхв, украдкой оглянувшись на меня, кивнул.
– Видал, сынок, много раз видал. Но последний – весной ещё, в Окраинном.
