Он вошел в нее быстро и решительно, готовый любить ее всю ночь, а потом сделать это еще тысячу раз.
Тарен овладел Харманой, преисполняясь одной-единственной мыслью – на этот раз он должен заставить ее выть, стонать и плакать от неудовлетворенной страсти, размазывая слезы по щекам. На этот раз он заставит ее ласкать его ягодицы, исступленно царапать его спину, содрогаться в конвульсиях, кричать, петь и метаться. И лишь потом он, Тарен, вынудит ее затихнуть, уставив в потолок пустые, блаженные глаза небожительницы.
Но все вышло иначе.
Как только гиазир Тарена коснулся влажной раковины Харманы, Хозяином Дома Пелнов овладело настоящее безумие. Мир вокруг него завертелся в одержимом танце плоти, словно бы отданный во власть духам похоти. Тарен рванулся вперед, чтобы рассеять наваждение и… не прошло и мгновения, как его губы вновь коснулись груди Харманы со вздохом того наиполнейшего удовлетворения, которое только в состоянии подарить мужчине прелестная женщина.
Когда волна экстаза схлынула и Тарен Меченый вновь обрел способность воспринимать, взвешивать и принимать решения, он осмотрелся.
Вот он, выжатый и обессиленный, стоит на коленях возле ложа, на котором сидит госпожа Хармана. Предмет его былых вожделений.
Былых. Сейчас его не хватит даже на то, чтобы поцеловать ей руку.
Какое-то зловещее выражение снизошло на ее прекрасное лицо с резко очерченными скулами.
Вот она, Хармана. Совершенно нагая. Она сидит на ложе, поджав под себя ногу, и смотрит на него, Тарена Меченого. С иронией, с жалостью, с ненавистью.
Она нарочито внимательно рассматривает его, Хозяина Пелнов. Скользит взглядом по его лбу, щекам, подбородку, идет ниже – о да, он чувствует взгляд этой ведьмы, чувствует его на себе, этот почти осязаемый, колючий взгляд, который ползет все ниже и ниже, волосы шевелятся у него на груди, вот она минует пупок и… дойдя до чресел, заливается хрустальным, снисходительным хохотом.
– Заткнись! – орет Тарен Меченый, вскакивая.
Но Хармана продолжает смеяться. Этот смех ее не наигран, не вымучен. Она, похоже, не в силах сдерживаться!
Хармана хохочет издевательски громко, чудовищно заразительно. Она смеется над ним! Над ним – Хозяином Дома Пелнов!
Нет, она не убила его. Не отравила, не оскопила. Но этот несмолкающий смех! Он хуже и того, и другого, и третьего!
– Заткнись, сука! – ревет Тарен Меченый, он бросается в дальний угол комнаты. Туда, где лежит пояс с ножнами.
Хармана вольготно раскинулась на ложе, поигрывая прядью своих удивительных волос.
Ее бесстыдная нагота хуже плевка в лицо.
«Я не смог подарить ей удовольствия! Я не смог вызвать ее на откровенность! Я не смог даже соблазнить ее… Она отдалась мне сама, словно шлюха – разве это не оскорбление?! Я не могу даже унять ее бесстыдный хохот!»
– Я не буду пытать тебя завтра, – говорит Тарен, стоя на пороге. Его волосы взъерошены, лицо искажено гневом и неподдельной, мальчишечьей обидой. Голос его звучит глухо и резко. – Пытки ни к чему. Я просто казню тебя. Ты заслужила!
«Странные люди живут под небом Алустрала. Настолько странные, что даже не ясно, люди ли они. По виду люди, а в остальном?»
Элай сидел в крохотной каюте двухъярусного, поразительно быстроходного файеланта. Элай предавался размышлениям, что, в принципе, случалось с ним нечасто.
Вначале Пелны взяли его в плен. Зачем им пленник из Сармонтазары? Ну, допустим, нужен.
Затем они привезли его в свою столицу. Содержали, словно поросенка, которому назначено быть главным украшением праздничного стола, ничего не объясняя, ничего не обещая. Потом ни с того ни с сего этот ненормальный – кажется, его зовут Тарен Меченый – объявляет ему, что отпускает его с миром, шлет его батюшке Элиену сердечные извинения в чудовищной ошибке, которая, мол, произошла не по его вине, и сажает на корабль.
И вот он снова заперт в каюте. Однако, почести, которые оказывают ему Пелны – воистину царские.
Зачем, спрашивается, было устраивать весь этот идиотский спектакль с пленением? Чтобы под занавес отправить его на родину, под крылышко к папе, то есть сделать то же, что и так собирался сделать Герфегест?
Элая тошнило. Файелант еще не успел выйти из гавани, а его бедную голову уже стиснул колючий обруч боли. Живот вспучился, в кишках оглушительно забурлило – съедобные улитки, одиозный деликатес Дома Пелнов, остался не понят сармонтазарским желудком Элая. Но дело было даже не в улитках. Элай знал: в свои права вступала госпожа морская болезнь.
Страдальчески скривившись, Элай вызвал рвоту пальцами.
Не бывать ему, Элаю, моревладетелем.
