«Ёб!» - только и успел проорать Пётр Ильич. Крутанувшись раненым зайцем, конюх упал под ноги лошади. Он катался по земле, схватившись за пришибленное по-касательной бедро и сдерживал слёзы. «Мать моя женщина, - шипел конюх сквозь зубы. - Ёба! Ты чего же, падла, а? Сука, Люська, как так-то? Я же свой!»
Когда боль схлынула, Пётр Ильич сел, стащил штаны и ощупал ногу. Она вспухла и одеревенела, но похоже пронесло. Кряхтя, Пётр Ильич захромал в поисках разбросанных телефонов. Люси, потряхивая гривой, флегматично жевала слежавшееся старое сено.
Сытый конвой, отрыгивая и отдуваясь, вышел на свежий воздух. Телега пропала, только на песчаной дороге остался след резиновых колёс. Между колеями остывала лошадиная куча.
- Где этот старый хер? - лениво спросил инспектор у своего напарника.
- Я откуда знаю? - пожал тот плечами и предположил: - Бухает где-то.
Они оглядывались по сторонам, но ни лошади, ни конюха видно не было.
- И чё? Мы его искать должны? - начал сердиться первый.
- Чё-то он на расслабухе катить начал, - поддержал его второй.
Через пять минут они разозлились всерьёз, но испугаться не успели. Из-за поворота показалась знакомая повозка со свежерубленным мясом. На краю телеги сидел скособоченный конюх и лениво понукал еле бредущую кобылу.
- Решил загрузиться, пока вы обедаете, граждане начальники, - ещё издалека начал оправдываться Пётр Ильич. - Время сэкономил, кто же знал, что вы так быстро закончите.
Инспектор влепил зеку затрещину:
- Ещё раз ждать заставишь и о хорошей жизни забудешь! Ясно излагаю?
Пётр Ильич примирительно поднял ладони:
- Больше не повторится, гражданин начальник! Падлой буду если не исправлюсь!
- Исправится он, жди, - усмехнулся другой инспектор и запрыгнул в телегу. - Бабе своей брехать будешь. Рули домой, Ильич!
Месяц с небольшим Пётр Ильич использовал возможности нового тайника и, как ему казалось, Люси уже сама тянула телегу в сарай. Больше Пётр Ильич не рисковал: он завязывал ей ноги крест-на-крест, клонил к земле её голову и накрепко привязывал уздечкой к передней ноге. Стоило было только повести лошадь, как та сама мягко заваливалась на заранее сбитую кучу соломы. Точными движениями Пётр Ильич придавливал коленями круп и, уклоняясь от щёлкающей челюсти Люси, глубоко и нежно проникал в смазанное хозяйственным мылом влагалище своей подруги.
Долг постепенно таял. Как-то бугор лично сообщил Петру Ильичу, что ещё одна ходка, и тот полностью погасит долг, а то и немного заработает. Пётр Ильич на радостях решил снова напиться, но донесли стукачи и предусмотрительный бугор снова избил конюха уже не дожидаясь, пока тот уйдёт в запой.
«Одна ходка и хоть сдохни! - напутствовал Семён Аркадьевич, вытирая ноги о лицо конюха. - А это тебе в качестве стимула» - с этими словами он протянул Петру Ильичу фотографию его дочери. С ней Пётр Ильич не общался уже давно, ещё со времён свадьбы, но сердце защемило, а бугор душевно пообещал достать ещё более пикантные снимки если Пётр Ильич вдруг вздумает кинуть его или в подведет с доставкой «запрета».
Пётр Ильич запаниковал, но быстро взял себя в руки. «Одна ходка и баста! - мрачно подумал он. - И пусть эти гниды хоть на голове моей пляшут...»
...
Пётр Ильич ощупывал небольшой пакет, завёрнутый колбаской. Игнорируя предупреждения тухлой акулы-каптера, конюх аккуратно размотал упаковку и заглянул внутрь. Там было что-то похожее на крупную поваренную соль. Пётр Ильич стиснул зубы и привалился к стене сарая. «Этой дряни мне ещё не хватало,- подумал он. - Влип так влип!»
К наркоманам Пётр Ильич относился брезгливо. При загульном веселье хороши водка, спирт, самогон, но травить себя гадостью ради сомнительных глюков? Этого он не понимал, хотя ещё в тюрьме не раз встречал заживо гниющих наркош со шприцами в тёмно-синих руках.
Дикое желание заключённых наркоманов достать «кайф» толкало отчаянных на авантюры. Риск был велик. В случае поимки грозил новый срок, но «тяга» была сильнее разума. И потому шли бандероли со спайсовыми сигаретами, посылки с героиновой сгущёнкой и передачки с гашишем вместо карамельной начинки.
Большинство блатных грузинов плотно сидело на героине - «бродяга должен отдохнуть», и деньги на кайф, бывало, выделялись даже из лагерного «общака». За дозу платили с десятикратной накруткой. Понятное дело, Семён Аркадьевич не мог пройти мимо столь лакомого куска. О сверхдоходах он давно мечтал.
То, что бугор пьёт в штабе кофе за одним столом с администрацией знал весь лагерь, поэтому идти к операм и доносить на бугра было бессмысленно. Времени на раздумья не оставалось. Пётр Ильич отмахнулся от тяжких сомнений и совершил, как он надеялся, последний ритуал близости с уже родной лошадкой.
Одна ходка, и баста!
Однако его возвращение в лагерь в тот день затянулось:. после свинофермы и двух долгих ходок на почту, Люси возила ткань на промзоне, а потом шлакоблоки на стройке. Пётр Ильич беззвучно ругался, несколько раз ловил требовательный взгляд бугра, но поделать ничего не мог.
