Пыль грез. Том 2 полностью

Я бы не смог. Пусть я и воевал всего тридцать лет, переродись сейчас, я бы не нашел в себе… чего именно? Мятого оловянного кубка с состраданием, полупустого, достаточного разве что для того, чтобы окропить дюжину самых близких?

Однако… в нем было целое море, безбрежное море – как такое вообще возможно?

Кого же я убил? Ты можешь сколько угодно уклоняться от этого вопроса, Бакал, раз уж иначе не выходит. Но одну истину отрицать невозможно: твоей рукой, твоим ножом двигало его сострадание, тем самым показав тебе и всю его силу воли.

Он замедлил шаг. Обвел вокруг невидящим взглядом. Я заблудился. Где я? Не понимаю. Где я? И что это за обломки у меня в руках? Продолжающие рассыпаться в труху – с оглушительным грохотом.

– Нужно ее спасти, – пробормотал он. – Да. Спасти ее – единственную того заслуживающую. Пусть она живет еще тысячу лет и напоминает всем встречным, кто мы такие. Мы – баргасты. Белолицые.

Мы сами себя обезноживаем и зовем это славой. Мы задираем зад перед слюнявыми старикашками, что готовы накачивать нас горьким ядом, пока мы не лопнем. Старикашками? Нет, они зовутся военными и клановыми вождями. А наши драгоценные традиции бессмысленного саморазрушения? Эти тоже нас готовы вусмерть затрахать.

Он исходил руганью, но беззвучной. Кому охота слушать подобное? Еще не забыли, что случилось с последним из тех, кто пытался сострадать? Он вообразил себе, как бредет между двух плотных рядов своих товарищей-воинов. Бредет, волоча за собой спутанные кишки собственных рассуждений, а с обеих сторон на него сыплются плевки и проклятия.

От истин робкому рассудку делается скучно. А нам сейчас скучно? Еще как! Где же кровь? Где обнаженные клинки? Дайте нам нашу безмысленную пляску! Эй ты, плачущий раб, нашим усталым сердцам нужна бодрость! Помочимся-ка все вместе на твои тяжкие мысли, твои мрачные осознания. Задирай поскорее зад, болван, чтобы я мог вколотить обратно в себя собственные чувства.

Давай-ка, не дергайся, сейчас мы тебя обезножим… ага, вот теперь можешь себе идти.

Пошатываясь, Бакал выбрался за пределы лагеря. Остановившись в десяти шагах за телегами, он потянул за перевязь, удерживающую за спиной копье. Ухватил правой рукой древко. Плечо резануло болью – разорванные мускулы и сухожилия зажили не до конца. Ничего, боль поможет очнуться.

Впереди виднелась насыпь окопа, в котором разместился дозор. Над кучей красноватой земли слегка выступали три округлых шлема.

Бакал перешел на бег, трава скрадывала его шаги, пока он сокращал дистанцию.

Копье он метнул с расстояния двенадцати шагов. Увидел, как железный наконечник вошел между лопаток воина слева, пригвоздив того к стене окопа. Двое других дернулись, мотнули головами в его сторону, но он уже был у ямы – в каждой руке по клинку – и прыгнул прямо между ними. Сабля прошла сквозь бронзовый шлем, располовинив женщине череп, да там и застряла. Нож в левой руке полоснул оставшегося воина сзади по шее – но тот успел уклониться достаточно далеко, чтобы позвоночник остался цел, и тут же, развернувшись, вогнал кинжал Бакалу в грудь прямо под левым плечом.

Притиснутый к своему противнику в переполненном окопе Бакал увидел, как тот раскрывает рот, чтобы поднять тревогу. Повторный ножевой удар перерезал ему глотку, но и кинжал успел ударить во второй раз, войдя между двух ребер и переломившись.

Хлынувшая кровь заполнила Бакалу горло, он упал на умирающего воина, пытаясь откашляться в его шерстяной плащ.