Нет, дураком в данном случае был как раз тот, кто сидел неподалеку. Сержант Урб, чья любовь к этой женщине поблескивала, словно взбудораженная поверхность родника, бесконечно подпитывающегося из глубинных слоев самой детской веры. В то, что однажды ее сознание прояснится и она наконец-то разглядит того, кто стоит прямо перед ней. И весь дарованный алкоголем соблазн развеется в мгновение ока.
Идиот. Но разве мало вокруг идиотов? Бесчисленное множество.
Когда Мертвоголов наконец шевельнулся, Флакон выскользнул из крысиного мозга. Подглядывать за подобными делами – занятиями любовью – ему всегда было неловко. И потом, разве бабушка не вдалбливала ему в голову раз за разом, что таланты могут сделать его неисправимым извращенцем? Еще как вдалбливала.
Сканароу приблизилась и встала рядом с облокотившимся на планширь капитаном Рутаном Гуддом.
– Какая темная вода, – произнесла она негромко.
– Сейчас ночь.
– Ты, похоже, предпочитаешь простые объяснения?
– Потому что, Сканароу, сама жизнь проста. Все сложности, которые нас мучают, мы сами же и нацарапали изнутри собственного черепа.
– В самом деле? Вот только менее настоящими они от этого не становятся. Ты согласен?
Он пожал плечами.
– Что тебе нужно?
– Много всего, Рутан Гудд.
Он повернул к ней голову – и, похоже, поразился тому, как близко она стоит, ростом почти с него самого, темные глаза уроженки Кана сияют, – но потом снова отвернулся.
– И отчего ты решила, что я способен помочь тебе в твоих потребностях?
Она улыбнулась, и улыбка, пусть даже капитан ее не видел, была очаровательной.
– Кто произвел тебя в капитаны? – спросила она.
– Один безумец.
– И где это случилось?
Он провел пальцами сквозь бороду, нахмурился.
– Если не секрет, к чему все эти расспросы?
– Знаешь, Добряк был прав. Мы должны помогать друг другу. И я хотела бы побольше о тебе узнать, Рутан Гудд.
– Это совершенно незачем.
Она тоже облокотилась о планширь.
– Ты что-то скрываешь, капитан. Но это неважно. У меня неплохо получается разгадывать загадки. В списке офицеров Четырнадцатой ты в самом начале. А это означает, что на момент ее формирования ты уже был в Малазе и дожидался назначения. И что же это за армии вернулись на остров Малаз в таком состоянии, что их осталось только переформировывать? Восьмая. И Тринадцатая. Обе – после Корельской кампании. Восьмая прибыла как раз к отплытию Четырнадцатой, но с учетом того, как медленно работают армейские бумагомараки, вряд ли ты из Восьмой – и потом, Фарадан Сорт оттуда и тебя не знает. Я спрашивала. Значит, остается Тринадцатая. И это довольно… любопытно. Ты служил под командованием Сивогрива…
– Боюсь, ты все перепутала, – перебил ее Рутан Гудд. – Меня, Сканароу, перевели из флотилии Нока. Я и морпехом-то не был…
– На каком корабле ты служил?
– «Дхэнраби».
– Который затонул в Ударной бухте…
– Вот именно.
– …восемьдесят лет назад?
Он надолго уставился на нее.
– Не находишь, что подобная память представляется несколько маниакальной?
– А как выглядит рядом с ней патологическая ложь, капитан?
– Тот, что ты вспомнила, был первый «Дхэнраби». Второй же разбился о Стену на скорости пять узлов. На борту было двести семьдесят два человека, я оказался среди тех пятерых, которых спасли Стражи Бури.
– И тебя поставили охранять Стену.
– Нет, меня передали обратно в рамках обмена военнопленными.
– В Тринадцатую?
– Нет, Сканароу, прямиком на флот. Нам тогда удалось перехватить четыре триремы из Маре, с которыми на Стену плыли добровольцы, – как ни трудно поверить, что кто-то по собственной воле согласится на такое. Так или иначе, Стражам Бури тогда явно не хватало людей. Так что, капитан, можешь оставить свои подозрения. Прошлое у меня скучное, без особых событий и совсем не героическое. Иные загадки, Сканароу, попросту не стоят усилий, чтобы их разгадывать.
– Надо признать, звучит все довольно убедительно.
– И однако?
Она еще раз очаровательно ему улыбнулась, и эту улыбку он уже заметил.
– По-моему, ты все равно врешь.
Он оттолкнулся от борта.
– На этих баржах, я заметил, просто полчища крыс.
– Можно устроить за ними охоту.
Рутан Гудд помолчал, провел пальцами сквозь бороду, пожал плечами.
– Вряд ли они того заслуживают.
Он удалился. Женщина из Кана поколебалась, потом двинулась следом.
– Нижние боги, – пробормотал Флакон, – у всех этой ночью свербит.
Где-то глубоко внутри него заныла рана, старая, знакомая. Флакон был не из тех, на кого вешаются женщины. Кое-кто из его приятелей прямо-таки прыгал из постели в постель, и каждая была мягкой и теплой. Флакону же в этом отношении не везло. Ирония от того, что некто посещает тем временем его сны, делалась в результате лишь более острой, каким-то издевательством над реальной жизнью.
