— Он имеет в виду, что Стриго такой же, как все, — заключил Сокол и махнул ложкой на оуви, который, вопреки своим принципам, тоже медленно поедал порцию. — Поэтому ему без разницы, кому помогать.
— Вы лечите и здешних людей?
— Да.
— Часто обращаются?
— Да.
— И они… удовлетворены?
— Да.
— Ага…
Медея, поняв, что полного и подробного ответа не добьётся, отстранённо хмыкнула. Сокол рядом с ней почти выпил весь суп. Делеан, относящийся к Дерти скептично, похлёбку отодвинул, как и деревянную кружку с водой. На вид она была как лужа грязи.
— Дерти, а как ты относишься к ниврам?
— Живые создания. Все равны. Все ходят под одним Создателем. Нельзя презирать. Плохо.
Сокол двусмысленно подмигнул Делеану, который предпочёл закатить глаза. Было тяжело как-то адекватно реагировать на подобное утверждение, сказанное странным человеком. Это могло быть как намеренное отвлечение внимания, так и бред сумасшедшего, помешанного на своих сомнительных идеях.
— Ты… гениален, — хихикнул Сокол так, как будто был пьян.
— Спасибо.
Мужчина скромно кивнул.
— Оставайся всегда таким… крутым… лучшим!
Сокол хрипло рассмеялся.
Медея, размешивая суп, вдруг заметила, что всё начало как-то подозрительно сливаться и плыть. Она подняла ложку, с которой капала непривычно цветная жидкость, и вытерла слезящиеся глаза. Она тронула Сокола, но тот уже почему-то валялся лицом в глубокой посуде и издавал характерный храп.
Послышался шум падающего стула. Медея кое-как рассмотрела Делеана, вскочившего на ноги, и Дерти, кинувшего в него тарелку, содержимое которой испачкало плащ. Нивр, толком не опомнившись, молниеносно ринулся на мужчину, но тот, успев перехватить его, подтолкнул к стене, из-за чего Делеан сильно приложился головой. Капюшон спал, и теперь все видели его серебристые чешуйки.
Дерти, не удивившись нивру, быстро подошёл к нему. И хоть Делеан наобум брыкался и не сдавался, старался даже вытащить меч, мужчина зарядил ему по паху, оттолкнул и снова жёстко впечатал в деревянную поверхность. Затем, под глухой звук упавшей картины, он грубо прижал к себе ослабленного Делеана, схватил за шею и начал душить, пока его противник не перестал полностью двигаться.
Лиднер встала, но её лёгкое тело было чужим для неё. Она села обратно на стул, нащупала Стриго, сложившегося в три погибели, и тоже — без сознания.
Дерти больше не улыбался. Он страшно скалился и напоминал плотоядного монстра, собирающегося насытиться мясом пойманной жертвы.
Медея открыла рот, но вместо крика вырвалось жалкое шипение. Вся еë энергия испарилась, и отныне была лишь вселенская усталость, тянущая еë в пустоту.
— Вопли — это страх, — он спокойно откинул от себя Делеана, повалившегося на пол. — Страха тут нет. Это судьба. Вы — избранные.
Медея опëрлась руками о стол. Она неосторожно опрокинула миску, суп полился во все стороны, а сама она, превозмогая истому, попыталась разглядеть Дерти, идущего к ней.
— Судьбу надо принимать. Она — смысл всего. Все мы равны.
— Я-я убью… т-тебя!
— Все мы когда-нибудь умрём. Ты — дитя. И ты должна смириться.
Последнее, что запомнила Медея перед тем, как провалиться в небытие, это руки мужчины, гладившие её по рыжим волосам.
Бывает такое, когда смотришь на человека и думаешь, что он — хорошая и, самое главное, здравомыслящая личность. Надеешься, что он по-настоящему проникнулся к тебе, а не просто сделал вид, дабы втереться в доверие. И наивно полагаешь, спустя короткое время общения, что этот человек является «твоим».
Но столь быстрые встречи часто заканчиваются неудачно, и случай Сокола, к сожалению, не был исключением.
Он сквозь сон ощущал себя странно. Во всём теле была непривычная тяжесть, Сокол не мог отыскать материальную опору и пошевелить руками — они затекли. Складывалось впечатление, что он бездвижно стоял на голове. Очень долго, из-за чего кровь медленно, но верно стекала к мозгу.
Ещё Сокол отдалённо слышал песенку, от которой волей-неволей пробегали мурашки. Она имела весьма специфичный текст, связанный с убийствами, расчленениями и прочими жуткими штуками, с которыми нормальный и здоровый человек не хотел бы даже пересекаться.
Добивало всё и то, что помимо страшненькой песни был неприятный запах, схожий чем-то с вонью на рынке возле мясных лавок. Только здесь он был более тошнотворный, словно мясо провалялось на солнцепёке несколько дней, сгнило и теперь почётно лежало с опарышами в середине замкнутого, без окон, помещения, чтобы пытать любого, кто сюда забредёт.
Разумеется, долго так спать нельзя. Сокол, понимая это в бессознательном состоянии, не жаждал отправиться на тот свет, будучи неясно где. Поэтому он открыл глаза.
И, по правде говоря, лучше бы всё же держал их закрытыми.
