Попасть именно в эту тюрьму было почётно, а сие действие нарекли «последним пристанищем перед молчаливой и безмятежной пустотой». Бутырка славилась внутренним режимом, в котором был даже тихий час. Все ‘бывалые’ гордились, какими тёмными слухами обрастал этот камерный городок. Каждый день осуществлялись общие прогулки по украшенному самодельным декором скверу, носившему неофициальное название «вишнёвый сад». Прогуливались по взводам. Затем расщеплялись на группы по два-три человека и наполняли собой всю территорию. Ежедневно назначался дежурный, одной из обязанностей которого было следить за организацией литературного собрания (в формате чаепития). Проходило оно в холле общей библиотеки сразу после стола информации, где восседал надзиратель-администратор. Наиприятнейшая особа. Имелся также музей доисторических пыток, который спонсировался государством, и небольшая галерея с репродукциями эпохи высокого и позднего возрождения. Имелось описание всех работ и отсылки к книгам, которыми располагала в обилии та самая библиотека столь не отдалённого места. Каждый месяц выставка менялась, чётко соблюдая историческую хронологию.
Сам старик больше котировал Матросскую Тишину, так как там познакомился со своей возлюбленной, там же с ней и расстался (вич). Но и друзья остались в Леффортовской. Да что там друзья, братья! Серёга Ефимов и Платон Пилявец, прямые родственники дворянского рода Воронцовых, между прочим.
Старик Андреич был невысокого роста с прямой осанкой и узкими ладонями рук. Его опустошённый взгляд, как у людей, говорящих по телефону, по-своему пленил и заинтересовывал, но в то же время раздражал в моменты, когда посланное ему высказывание отправлялось в тёмные глубины чертог и ты награждался холодным безразличием. Впалые щёки и острые скулы подчёркивали запущенную брутальность, а 1/3 бороды, которая имела рыжий оттенок, демонстрировала «запущенность» во всей красе. Поверх огромной толстовки с надписью «DUB IS MORE», которая сразу бросилась Климу в глаза, на нём мешком висела армейская подкладка от бушлата, относившаяся к ДОпиксельной реформе Юдашкина.
Целый день, проведённый с культурным бомжом, сопровождался пятилитровым сладким совиньон бланом, а после тихого часа цедили водку, разведённую с сахаром, и обсасывали настоянную сутки в соевом соусе кость вчерашней баранины.
В общем-то, он не был похож на алкаша-примитивного, что обитали в преисподней около нижнего выхода Китай-города. Евдоким Андреевич начинал свои рассказы с фразы «это вот как если вспомнить…», а заканчивал «…да и что проку в этом сейчас?». Его голос усыплял и пробуждал.
– Евдоким Андреевич, вот хочу спросить у вас, – загадочно начал Клим, освежая бокал с Совиньоном.
– Хоти, – оторвал старик. Настроение у него было задорное.
– Вполне возможно, что вы раньше были успешным человеком. Ну, в общих рамках понимания этого. Я имею в виду, что вы вполне себе вязались со всеми этими муравьями, взаимодействовали с ними, играли по правилам.
– Играл, играл, сынок… Все хотят в это поиграть, чтобы заполнить пустоту, которая обязательно образуется, когда улетаешь из гнезда. Всем одиноко. Всем это непривычно. – Евдоким Андреевич не хотел останавливаться, но задумался на полуслове, уставившись в небо, как обычно.
– Я это понимаю. Страх перед неизвестностью побуждает нас суетиться и действовать порой неразумно. Но скажите, вы довольны нынешним положением дел? Считаете ли вы, что это закончится и сменится чем-то другим? – Клим не был уверен, что он доступно изъяснился, но увидел новое положение взгляда старика. Понял, что его это заинтересовало.
– Отшельничество, – медленно начал Андреич, – это та слабо выраженная форма дикарства, которую соглашается терпеть цивилизованное общество. Чем дольше мы скитаемся по свету, тем более мы одиноки. Поэтому в какой-то момент перестаёшь терзаться тем, что нужно вернуться на исходную после походов против шерсти. Улавливаешь это?
– Так точно, – Клим заинтересованно вдумывался и приставил руку к подбородку. Так лучше слушалось.
– Стало быть, остаётся убрать всё лишнее, что якобы является важным. После подобной чистки должно остаться ровно одно. Что-то одно, да… И не так, что сейчас одно, а другое ‘я потом пожамкаю’, нет. Одно раз и навсегда. Не могу ответить за других, но вот я выбрал свои мысли. Каждая из них проходит тщательную проверку, перед тем как я приму её на веру и положу в стопку сладостных умозаключений.
– И что вы с ними потом делаете? – Клим всё-таки хотел, чтобы диалог развивался по его намеченному курсу.
– Отхаркнешь поучительным изречением – станет легче, – старик обожал метафоры. И сразу было видно заранее, когда он готовит что-то этакое. – Волк находит утешение в вое, баран – в теплой шерсти, лес – в малиновке, женщина – в любви, философ же – в поучительном изречении.
– Гюго?
Евдоким Андреевич заулыбался дёснами.
– Верно. Он самый. То, что ты не глуп, лишь позволяет тебе понять быстрее, но не в этом фича.
Старик встал, поджог папиросу, сложил руки за спиной и медленно зашагал.
