Некоторое время молодожены отдыхали в объятиях друг друга, не шевелясь, наслаждаясь тишиной и близостью. Голова Наилона покоилась у Тэлли на груди. Он качался на волнах ее дыхания и едва ли не мурчал от мягкой ласки — любимая гладила его по волосам, зарывалась в них пальцами, касалась губами. Постепенно, капля за каплей их тела наполнялись томлением и негой, и, когда река желания вышла из берегов, Наилон лег на Тэлли и затянул ее в страстный поцелуй.
Они целовались долго и сладко, а потом Наилон снова сделал для Тэлли это, и она, хотя и смущалась, но не противилась, с радостью и восторгом принимая его волнующий дар. После, разомлевшая, она осмелела настолько, что тоже захотела его одарить.
Ее щеки горели, когда она просила возлюбленного лечь спиной на матрас и закрыть глаза. Под его взглядом Тэлли не решилась бы на такой ужасный разврат.
Поняв, что задумала его молодая супруга, Наилон дернулся и задрожал всем телом.
— Ты не должна, — хрипло прошептал он и перестал дышать, почувствовав внизу близость ее губ.
Любимая медлила. Легкий ветерок ее дыхания овевал разгоряченную плоть, и та набухала, наливалась силой, текла влагой на голый, поджимающийся живот.
— Не должна, — согласилась Тэлли и наклонила голову, с радостью сделав для Наилона то, чего Газиз не сумел добиться от нее ни силой, ни угрозами.
Удовольствие было как магический взрыв. Яркой вспышкой оно ослепило Наилона, оглушило его, разорвало на части. Наученный ублажать женщин ртом, сам он познал эту изысканную ласку впервые. Распутницы из купален, что охотно и с большим наслаждением пользовались его языком, брезговали пробовать на вкус жалкого раба. Но теперь…
Теперь он понял, почему все так жаждут подобной близости.
Тэлли ласкала его неумело, неловко, брала неглубоко и время от времени задевала нежную плоть зубами, но ему хватило пары минут, чтобы излиться с громким криком. Благо в последний момент он успел оттолкнуть любимую и забрызгал семенем не ее губы, а свой кулак. Немного досталось и подстилке из шерсти.
— Я все сделала правильно? — робко спросила Тэлли и опустила взгляд.
Ее лицо пылало, губы припухли и блестели влагой. Смотреть на них не было никаких сил.
Ошеломленный пережитым удовольствием Наилон упал на подушки, прямо на мокрые и липкие пятна, и распахнутыми глазами уставился в потолок.
— Я… — он не смог сказать ничего внятного, поэтому просто кивнул и уложил любимую себе на грудь.
По телу еще гуляли волны сладкой дрожи, а открытая головка члена казалась беззащитной и чувствительной до боли. Наилон сдвинулся так, чтобы ничто не касалось паха.
Тэлли шумно сопела под его боком, не в силах улечься. Что-то тревожило ее, и в конце концов она не выдержала:
— Ты же веришь, что я никогда и никому…
Наилон нежно прижал палец к ее губам:
— Тш-ш-ш…
Как же сильно он ее любил! Как сильно! Запредельное чувство, пронзительное, почти невыносимое.
Лу вернулась поздно — к тому времени звезды полностью усеяли небо. Прежде чем отдернуть полог шатра, девочка трижды постучала друг о друга специальными камнями, оставленными у входа. Тэлли и Наилон, успевшие привести себя в порядок, переглянулись, удивленные ее недетской тактичностью.
— Я вхожу! — громко сказала Лу и нырнула в уютный полумрак палатки.
Ее одежда была вся в бежево-золотистых колючках лаксонии, а значит, она опять лазила по горам.
Окинув родителей цепким взглядом, девочка удовлетворенно кивнула своим мыслям и произнесла со значением:
— Я теперь всегда буду гулять в это время.
И скрылась за ширмой своей спальни, тихо напевая под нос задорную песенку.
— А то мне нужен братик. — Донеслось из-за плотной занавески. — Маленький братик, которого я буду учить ходить, говорить и бегать. А когда он подрастет, я покажу ему все свои тайники в пещерах.
Зашуршала ткань: Лу укладывалась спать.
Супруги переглянулись, поняли, что у обоих челюсти отъехали вниз, а брови —вверх, и дружно прыснули от смеха.
Тэлли уже легла, когда Наилон обнаружил, что в доме не осталось воды. Ее не было ни в бочке рядом с кухонным уголком, ни в тазах для умывания, где утром и перед едой они ополаскивали руки. Кто-нибудь ночью проснется, мучимый жаждой, а пить нечего.
Недолго думая, Наилон подхватил пустые ведра и отправился к колодцам возле островка чахлой растительности, где пасли верблюдов.
Воздух был чист и свеж, пах свободой и домашним скотом. К вечеру он становился прозрачным, как вымытое стекло, а днем от знойного марева — как стекло мутное, запылившееся.
Опустив ведра в песок у колодца, Наилон с наслаждением потянулся. После часа любви тело казалось легким, невесомым и гудело от разлитой неги. Хотелось петь и плясать, раскинуть руки в стороны и взлететь, прямо к огромной желтой луне, похожей на головку сыра.
Шорох шагов по песку Наилон услышал, но не придал ему значения: мало ли кто решил прогуляться под звездами перед сном, а может, у его соседей тоже закончилась вода. Расслабленный и счастливый, он откинул деревянную крышку колодца и уже собрался сбросить ведро в шахту, как вдруг…
