Ушастый был мрачнее мрачного. Ему только что дали поесть, но вместо неторопливого и вдумчивого наслаждения вкусом овса, пришлось полдничать быстро и без всякого удовольствия. Хозяин торопил: — «Живей! Бран ждёт. Есть работа!». Потом навьючил хотя и не тяжёлый, однако изрядно поднадоевший тюк с «железками». Они вышли из лагеря и направились к загону, от которого за версту несло ненавистным и ослику и хозяину вастачьим смрадом.
— Сколько? — спросил Став.
— Двадцать четыре. — Бран погрозил исполнителю пальцем. — Отпустишь не меньше двадцати! Заставить повторить, или понял?
— Понял. — коротко кивнул Став. — Два десятка.
Бран уехал. Парень проводил его повозку задумчивым взглядом, вздохнул, привязал Ушастого. Снял звякнувший тюк с ослика. Почесал того между ушей, надел на морду торбу с морковкой: — Прости за спешку, дружище! Это тебе в виде утешения, жуй. А меня ждёт работа.
Став приблизился к загону. Почти с нежностью оглядел сидящих в грязи вастаков.
— И это всё моё. — сказал он тихо и мечтательно. — Вонючая нелюдь. Горные ублюдки. Твари.
Охрана молча покосилась на него. Никто из воинов Братства не испытывал, разумеется, к дикарям ни малейшего сочувствия, но то, что должно было сейчас произойти тоже не обещало хорошего настроения.
— Слушать меня, дерьмо горное. — голос Става зазвенел от наслаждения. — Великий Учитель сохранил жизнь двадцати из вас. Что до остальных, то они будут посажены на колья. Здесь же. Сейчас же. Вами же. Приступайте.
Став бросил в перемешанную с навозом грязь сучковатые стволики осинового сухостоя. Вастаки угрюмо и злобно молчали.
— Ну? — удивился молодой исполнитель. — Не хотим, не будем? Маленький, но гордый народ, а?
И тут же загон взорвался верещаньем и ором, во все стороны полетели комки смердящей грязи. Стража с копьями наперевес попятилась от плетня, за которым безумствовали вцепившиеся друг в друга горцы. Трудно было разобрать что-то в сплетении дёргающихся тел и конечностей. Через минуту из общего гама выделился истошный визг и в загоне, качаясь, поднялся первый кол, на котором трепыхался насаженный вастак. Став задорно рассмеялся, позвякивая друг о друга острыми топориками. Горцы коловали еще двоих, потом установили кол с последним. Драка прекратилась.
— Хорошо! Теперь заткните хлебала наколотым и захлопните свои, — распорядился Став, — а то меня не услышите.
Тут же пасти казнимых были забиты туго скатанным в кляпы тряпьём. Вастаки, оскалившись, исподлобья глядели на Става.
— И шьто, брат, а-а? — угодливо спросил мелкий горец, измазанный грязью и кровью. — Ты говорил — отпускать, да-а? Ромэнильд-хай шамрым грык! Я нигде ни винава-ат. Мамой клянусь, уйду на горы, ни увиди-ишь никагда, да-а! Вери-ишь, брат?
— Верю. — с глубокой задушевностью ответил исполнитель. — Верю, что вы на пути к новой, чистой и невинной жизни. Вернётесь в родные горы и норы, будете глядеть на горные цветочки и писать стихи.
Стоявший рядом с ним ратник поёжился.
— Хотя нет, — сокрушённо признался Став, — насчёт цветков и стишков, это я, пожалуй. погорячился. Извиняйте. Нечем будет ни писать, ни ножи держать. Ведь выйдете отсюда с отрубленными лапами. Нечем также будет смотреть ни на цветочки, ни человеческие муки. Потому как выпущу всех, выколов глаза. Нет, не всех — я непозволительно добрый и оставлю одноглазого поводыря. Даже еще добрее — языков ни у кого вырезать не стану, хотя поганые они у вас: братом меня кто-то посмел назвать. Языки пригодятся: у себя в горах расскажете о том, как кончились рунские терпение и добродушие. Те самые, которое вы, нелюдь, принимали за глупость и слабость. Однако, заболтались мы. Приступим.
Сегодня, в день остатник тридцать четвёртого зреленя, Учитель проснулся в час шестой свечи. Было темно. На столе. как всегда, имели место оставленные кухаркой склянка бурого кхандского масла и ложка в безукоризненно чистой холщовой тряпице. Ласуня возвела в нерушимый обычай принятие Браном ложки масла натощак сразу после пробуждения. Бран задержал дыхание и проглотил масло. Судя по отвратительному вкусу, полезность и целебность его были выше всех возможных пределов. Рыжий, естественно, опять не сумел проснуться раньше хозяина и улизнуть. За что и поплатился — был схвачен за шиворот и затолкан в озерцо. И пока Учитель умывался, псу не разрешалось выйти из воды. Вытирая угрюмо-покорного Рыжего, упорно считавшего ежедневное мытье в мокрой противной воде извращённым образом жизни, Бран услышал потрескиванье яиц на сковороде — Ласуня проснулась и принялась за обычные хлопоты.
— Доброго ранку! — пожелал Бран, входя в шатёр, где уже упоительно пахло свежим хлебом, яичницей, вяленой рыбой, нарезанным зелёным луком и сладким медово-травяным взваром. Он не отказывал себе в удовольствии поболтать с «царицей поварих» на её родном малорунском наречии. — Як спалося?
— Та спасибi, добре. Сiдай снiдати.
