— Вот какое дело, Савелий Никитич, — заговорил он стремительно, напористо. — На береговой круче, примерно, в двухстах метрах выше третьего пешеходного мостика — увы, уже бывшего мостика! — седьмые сутки дерутся гвардейцы Жолудева, последние защитники Тракторного. Их осталось человек тридцать, а сейчас, может, и того меньше… Героев надо спасти! Ровно в два часа ночи — так решено — твой «Стриж» по безымянной протоке между островами Спорный и Зайцевский войдет в Денежкину воложку и пристанет к правому берегу приблизительно вот здесь. — Ромычев постучал кончиком карандаша по карте. — При подходе к месту вы, как условлено, пустите зеленую ракету — сигнал к эвакуации. В случае необходимости вас поддержит канонерская лодка «Усыкин», а также артиллерия с Зайцевского острова. Если же немцы понавешают осветительные ракеты, вы запалите дымовые шашки… Задание понятно?
Савелий Никитич, тупо глядя на карту, переминулся с ноги на ногу и пробурчал:
— Задание непонятно, товарищ контр-адмирал.
— Вот как! — удивился Ромычев.
— Да, задание непонятно, — распаляясь, прохрипел Савелий Никитич. — И я — хоть в трибунал меня! — не стану его выполнять. Потому как дал себе зарок: переправлять бойцов только в Сталинград. А чтоб увозить их оттуда, особливо тех, кто еще сражается, — это, извините, сплошная незаконность и недоразумение. Коли ты гвардеец, то дерись до последнего дыхания и о левом береге не помышляй!
— Но пойми же ты, Савелий Никитич: отчаянная борьба кучки храбрецов уже ничего не решает. Их надо уберечь от напрасной гибели.
— От напрасной, говорите?.. Э-э нет, товарищ контр-адмирал! Геройская смерть никогда не бывает зряшной. Они там, в Сталинграде, Россию собой прикрыли, и нет им отступа. Герой, хоть и раненый, не ищет лазейки-отдушины, а кто трус — того спасать нечего: он и сам как-нибудь выкрутится. Вы же, товарищ контр-адмирал, героев-гвардейцев хотите распоследними трусами сделать: дескать, улепетывайте, пока не поздно!..
— Но есть приказ.
— Не может быть такого приказа, чтоб Сталинград сдавать! — хрипел будто в удушье Савелий Никитич. — По мне: лучше смерть геройская на том берегу, чем жизнь на этом!
— Значит, вы отказываетесь выполнять приказ?
— Я сполна высказался, товарищ контр-адмирал, а надо, так и всем скажу: не мешайте гвардейцам умереть со славой и смертью расплатиться за то, что Тракторный сдали.
Нижняя рыхловатая губа Савелия Никитича твердо выпятилась, чернущие его глаза угольями разгорались под пеплом нависших седовато-темных бровей. И Ромычев, словно обожженный, отвел свой взгляд от сурового лица капитана. Однако приказ есть приказ! И контр-адмирал произнес неумолимо:
— Я вас отстраняю от командования катером. Идите и сдайте сейчас же судно вашему помощнику. Он пойдет в рейс вместо вас.
— Это он-то, мальчишка? — обиделся Савелий Никитич.
— Да, именно он… А вам, товарищ Жарков, требуется нервы подлечить… Ступайте и пришлите ко мне Пожарского.
Старый волжский капитан преотлично знал и чувствовал: этот матрос Славка Пожарский, мальчишка пятнадцати годков от роду, хотя и уважает его, но в душе-то недолюбливает. И вот по какой причине! Возмечтал он, вишь ты, что после гибели родителя-капитана юркий «Стриж» перейдет к нему как бы в наследство, а тут, глянь, и присылают его, Савелия Никитича, безработного речника. У мальца, конечно, разом рухнули все мечтания насчет самостоятельной жизни. Его вообще пришлось приструнить. Родитель-то Поликарп Евсеевич — царствие ему небесное! — крепко недужил ревматизмом и частенько, бывало, полеживал в кубрике, весь разломанный. Немудрено, что сынок его волей-неволей приохотился стоять у штурвала, голос заимел зычный, штаны расклешенные — ну, прямо первостатейный капитан! А Савелий Никитич страсть как не терпел вольностей и вообще показухи. Он живо внедрил на судне единоначалие. Он самолично все дни и ночи напролет простаивал в рубке. Поэтому мальцу нечего здесь крутиться. Уж пусть он, коли такой норовистый, почаще приглядывает за стареньким дизелем «болиндером» да подсобляет мотористу Ивакину — этой сонной тетере!..
И вот все изменилось. Савелий Никитич, как неприкаянный, мокнет на причале под дождем, а на катере самоуправствует долговязый матрос Славка… то есть теперь уже капитан Вячеслав Поликарпович Пожарский, как извольте его величать!
— Отдать концы! — рявкает этот новоиспеченный капитан в сложенные колечком ладони, точно в рупор, и Савелий Никитич, благо он один на причале, поневоле вынужден как самый обыкновенный матрос скинуть чалку со швартовой тумбы.
«Ему-то, Славке, что! — злится капитан в отставке. — Ему только прикажи, он тебе и Чуйкова с его штабом вывезет. Потому что нет в парне понимания военной обстановки, есть одно лихачество: себя показать».
Катер долго, вплоть до самой горловины Ахтубы, чернел на ровном плесе в озарении сплошных зарниц, среди красновато-блесткой ряби, а потом вдруг сразу точно расплавился, и Савелий Никитич, помаргивая мокрыми ресницами, поеживаясь оттого, что за ворот бушлата сыпало дождливой пыльцой, побрел прочь с причала…
