— Нет! — сказал он, тряхнув головой, и выплюнул изо рта цигарку. — Нет, наша Тридцать седьмая не посрамила чести гвардейской! Три часа кряду гвоздили нас фашисты бомбами, снарядами, а мы не дрогнули, хоть и многие уже не поднялись с земли… В воздухе стоял такой грохот, что отдельных разрывов не слышно. Но мы не оглохли и ума-разума не лишились. Видать, крепкий стержень вставила в нас жизнь. И все бы ничего, да тут Жолудева, любимого нашего командира, завалило в блиндаже. Ну, думаем, задохнулся он там, крышка ему, каюк! А он-то под землей, можно сказать, в глубокой могиле, песню развеселую запел: «Любо, братцы, любо! Любо, братцы, жить! С нашим генералом не приходится тужить!» Мы, конечно, на помощь: Выручкин Иван и я, Кондрат, оба из роты связистов. И, первым делом, трубу просунули в блиндаж, чтоб воздух по ней пошел вглубь, как через легкие, а уж затем с ломами туда пробились.
Савелий Никитич слушал, твердо выпятив нижнюю, губу. Но суровость его неподкупная, чисто судейская, по-видимому, лишь горячила солдата, и он продолжал с каким-то исступленным воодушевлением:
— Нет, не в чем каяться нашим гвардейцам! А ежели и пятились мы к Волге, то кровью платили за каждый шаг… Ведь у фашистов, считай, на каждый метр приходилось по танку, а то и по два. Вот их танки и выперли сплошняком на площадь Дзержинского. А у нас орудий кот наплакал: три сорокапятки да около десятка противотанковых пушчонок… Все же двадцать машин подожгли, подбили. Чадят высокими кострищами. Ну, прямо одно заглядение! Теперь и другим неповадно будет идти напролом, а нам, пожалуй, и перекур можно устроить… Да тут, глянь, подбегает к Оськину, лейтенанту-артиллеристу, солдатик в пилотке, а из-под нее-то волосы выкинулись рыжие, длиннущие, как у бабы. Лицо опять же круглое, гладкое, с носиком аккуратным и веснушками густо присыпано. Не лицо — красно солнышко! И плечи этакие гладкие, скатистые, тоже вроде бы как у девки. Но обмундировка вполне серьезная: штаны солдатские, сапоги, обмотки и все прочее. Так вот тут и разберись: то ли и впрямь это женское существо, то ли солдат молоденький, которому, может, в бегах от самого Дона некогда было подстричься?..
— Тьфу! — сплюнул Савелий Никитич. — Да ты не расписывай! Ты дело говори.
— А дело, значит, такое… Сообщает солдатик, будто обошли нас фашистские танки с флангов, рвутся в Тракторный. Ну мы, конечно, заслон выставили, а главными силами, человек в шестьдесят, оттянулись в сборочный цех, и там к бою изготовились. И как полезли к нам гады, мы их встретили ружейно-пулеметным огнем. Почитай, сотню головорезов зараз уложили и, кроме того, два танка сожгли, как только они поганое рыло сунули. А все Выручкин Иван тут отличился! Он, слышь, забрался на стропилину, под самую крышу, и оттуда бутылками-зажигалками закидал танки. Так прямо и припечатал их к земле! Ну, само собой, фрицы рассвирепели и тут же орудия и минометы подтянули. Бьют по цеху, точно молотят. От взрывов да от пожарища станки и фермы раскалились. Жаром так и шибает! Дым, копоть вокруг — не продохнуть. Из проломов свежий воздух глотаем, словно воду. А боезапас на исходе… Стреляем теперь редко, зато уж наверняка. Ну, а ежели кончатся патроны — пойдем в штыковую атаку и все до одного погибнем, но не сдадимся. Так мы порешили. Да тут…
Рассказчик вдруг осекся, закашлял, словно ему и здесь, вдали от Тракторного, не хватало воздуха, затем привстал со ступеньки крыльца, нагнулся, достал правой, здоровой рукой прямо из грязи брошенный окурок, сунул его в рот, жадно затянулся… И что за диво! Былой огонек растеплился и снова, только теперь уже не красновато, а багрово-зловеще озарил узкое лицо с длинным и толстым носом, похожим сейчас на некий древесный нарост, а в лицо Савелия Никитича пахнуло дурманящим дымком — смесью полыни и шиповника.
— Ну что ж ты замешкался? Продолжай! — потребовал капитан, и его нижняя, отвердевшая было губа размякла, оттянулась, стала опять рыхловатой.
— Так вот, — заговорил боец по имени Кондрат, — подбегает к Оськину опять же он, рыженький солдатик, только нет на нем пилотки и все волосы развеялись лучами, так и пылают, а лицо в копоти, одни глаза светлые… Такие добрые и жалостные глаза, что по ним сразу бабу признаешь! И вот говорит эта баба в солдатской обмундировке: «Товарищ лейтенант, вчера мы ящики с патронами таскали из-под обрыва. Там, на берегу Волги, целый склад». Оськин, не будь размазней, сейчас же отдает приказ приготовить гранаты и к обрыву прорываться. И мы кинулись прямо на вражьи пушки и пулеметы. А фрицы — те оторопели, замешкались. Нам же только это и надо! Мы прорвали вражье кольцо и вышли к обрыву, аккурат в то место, куда Красно Солнышко указало. Мигом окопались на самой, почитай, кромке обрыва, а боеприпасы — они рядышком, под кручей. Только сражайся теперь по-геройски!
Кондрат жадно затянулся, да обжег пальцы и тут же откинул цигарку в грязь, под дождь; но она долго не гасла.
