— А что тут долго рассусоливать! Об остальном уж моя забота. Я постараюсь свой маневр применить: подведу катер к ярам-крутикам и стану жаться к ним. Почему, спросите? Да потому, что при этаком маневре вражьи пушки не смогут бить по нас прямой наводкой. Ну, а ежели немцы откроют огонь пулеметный или, к примеру, гранатами начнут забрасывать, так это ж терпимо! Это куда лучше прямых попаданий снарядов.
— Что ж, маневр отменный. Действуйте, Савелий Никитич!
«Слава те господи, снялись со швартовов! Теперь ухо держи востро, глаз имей пронзительный, тогда и сманеврируешь. А то ишь какие нахрапистые льдины! Лезут друг на друга, будто звери голодные, — того и гляди, тебя самого слопают… Только, шалишь, не на простака напали! Я при нужде и назад подамся, и в сторону сигану, ежели какая толстобокая напролом попрет. А какая потоньше подвернется и захрустит под носом вроде битого стекла, тут уж сам иди напролом, круши ее с разгона до самой сердцевины, покуда вся ледяная крепь не расколется на две половинки. Но лучше, конечно, высматривай натуральные разводья-размоины, особенно которые подлиннее. Ведь по ним-то, как по коврику, единым махом выберешься на стрежень, да и все катера туда вовлечешь!»
— Товарищ капитан!.. Товарищ капитан!..
— Я двадцать лет без малого капитан. А ты, боцман, никак полундру задумал кричать?
— Да льдом забило кингстон! Забортная вода нипочем не поступает. Двигатели дюже раскалились… И концентрация бензиновых паров большая! Корешки мои с ног валятся…
— Отставить панику! Теперь слушай мою команду… У тебя, боцман, руки длиннущие, зацепистые, так ты не будь раззявой и в воду суй свои клешни! Ты кингстон-то чисть, прочищай, а кореш пусть багром льдины отпихивает, чтоб руки не обрезало.
«Это еще что за оказия? Только вышли к ухвостью острова Спорного — и на тебе, удар по правой носовой скуле!.. Не досмотрел, выходит, как льдина-дылда пересекла курс… Сейчас начнется морока!.. Вон и руль будто бы не слушается, и мотор чихает… А катер-то, знай себе, все разворачивает влево и влево!.. Поди-ка, уже на все девяносто градусов развернуло… И, глянь, уже вниз по течению сносит… Стоп моторы!.. Правый вперед, левый назад!.. Ага, вроде бы и отлепились от льдины!.. Теперь ложись на задний курс! Теперь оба — полный вперед!»
— Товарищ капитан!
— Ну что там еще?
— Да днище обмерзает…
— А ты разве не знаешь что делать? Бери паяльную лампу и живо прогревай днище.
— Я бы хоть сейчас, да руки дюже обмерзли в воде! Как скрючились, так и не разгинаются…
— А ты, бестолочь, кореша, кореша подряди!
«Кажись, миновали стрежень!.. И лед вроде бы помельче пошел… Все бы ничего, да крутится, крутится он, окаянный, в суводях! Того и гляди, завертит какой-нибудь катер, затолкает его в Денежкину воложку, тогда — пиши пропало… А берег-то — вот он! До него, считай, и двести метров не наберется. Теперь в самую пору самолеты наши пускать, моторы глушить, иначе фрицы спохватятся и ракеты осветительные развесят, день заместо ночи устроят, чтоб все наши катера в упор перестрелять, как гусей-подранков… Но самолетов что-то не слышно, тьфу!.. Зато вон она, хвостатая, уже пожаловала на небушко!.. А вон еще, еще!.. И все ж таки, пожалуй, поздновато спохватились фрицы! Чую нутром: проскочим мы зону обстрела, запросто проскочим!»
— Средний вперед!.. Швартуйся вон там, где карманным фонарем подсвечивают!.. Да, смотри, осторожней, не то сходни передавите!.. А команда такая будет: на выгрузку провианта и прочих гостинцев затратить полчаса, не более того. И еще слухай! Покуда все ящики не снесете на берег, раненых не принимать на борт. Опять же на будущее даю установку: всем катерам возвращаться на базу поодиночке примерно тем же курсом.
С жестким, звончатым шуршанием движутся меж угольно-мрачных бесснежных берегов плоские льдины, несут на себе свежий снежок севера. Но чем ближе к Сталинграду, тем заметнее розовеют льдины при отсветах великого пожарища и будто истаивают в жарком чаде…
«На всей планете, поди-ка, видно это кострище! Разожгли его немцы, почитай, от Рынка до Красноармейска… Да только сами они, лиходеи, и сгорят в огне-полыме!»
Клочья угарного дыма сечет луна — белая, выстуженная, с зубчатым закрайком, похожая на плывущий обломок льдины.
«Ой, некстати ты вылезла, матушка! Теперь фрицам, пожалуй, и воздушные фонари не надо развешивать, и ракеты осветительные пускать… А только мы, не будь дураки, под ярами пойдем, в тени. Пусть фрицы глаза пялят, покуда не опомнятся».
Из черного буерака, что пониже устья Мокрой Мечетки, вдруг бьет стреляющее пламя. Ближняя, с правого борта, льдина тут же лопается гулко и разлетается вдребезги. По палубе ураганно проносится сыпучая дробь свинцовых осколков и льдистого крошева.
— А ну-ка, братцы комендоры, вдарьте по вражине!
Артиллерийская башня бронекатера медленно разворачивается и выхаркивает из дула белое, обрывистое пламя. Начинают огрызаться и бронекатера, идущие в кильватере. Пороховой дым, всплески черной воды, с визгом взлетающие куски толстого льда — и уже не видно луны-предательницы.
