«Что ж, теперь можно и того… на стрежень выруливать! Даст бог, и выйдем сухими из этой потасовки!»
На беду начинается минометный обстрел. Синевато-мертвенное пламя прожигает морозный воздух, слепит глаза до боли. Мины то с уханьем шлепаются в черные разводья, то со стеклянным звоном рвутся на льдинах. И вдруг словно белая молния чиркает наискось по лицу.
«Эва, как полыхнуло! Глаз совсем не разжмурить…»
Снова — колкая вспышка, только теперь она и впрямь подобна молнии — бьет навылет, сбрасывает в черную бездну, а свет остается где-то высоко над головой.
«Вот была жизнь, и нет ее…»
Руки еще делают судорожные взмахи, тело рвется из холодной бездны… в жажде света и глотка воздуха. Но вот уже и внутри все холодеет. И лишь напоследок утешает мысль-вспышка: «Скоро мы увидимся, женушка милая!»
Как только сержант Павлов крикнул: «Делать нечего! Ползи, сестреночка!» — Ольга сразу же кинулась в пролом восточной торцовой стены.
На какой-то миг девушка разглядела в дыму мрачно-кирпичную громаду мукомольной мельницы. До нее, кажется, совсем было недалеко, стоило лишь миновать каменные завалы на Пензенской улице и складские постройки; но в том-то и беда, что на всем этом малом пространстве плотно падали мины, визжали осколки, лопались с треском разрывные пули. Немцы насквозь простреливали улицу с флангов, и Ольге чудилось, будто свинцовые нити скрещиваются как раз там, где лежит она. Попробуй только шевельнуться, голову приподнять, как тебя сейчас же намертво пригвоздит к земле. А между тем там, позади, осталось четверо бойцов. Всего четверо бойцов на весь огромный четырехэтажный дом! Навалятся немцы — тогда и разведчикам, и мирным горожанам несдобровать!
Едва Ольга подумала о том, ради чего пустилась в опасный путь и чего от нее ждет сержант в кубанке, как ее охватил страх уже не за себя, а за всех тех людей, которые остались в доме, и она покрепче вдавила локти в каменисто-известковое крошево и рывком подтянула тело…
Оказывается, самым трудным был именно этот первый рывок! Теперь она ползла, радуясь гибкости и легкости своего тела, суеверно веря, что если раньше с ней ничего плохого не случилось, то и теперь не случится. Но хотя она и старалась не смотреть по сторонам, все же ее бросок не был самоуверенным. При особенно ярких вспышках она тут же замирала — и всегда кстати, потому что всякий раз мины рвались сплошняком и осколки разлетались густо…
Вскоре навстречу стали попадаться разбитые ящики, продырявленные мешки, россыпи грязноватой муки, слегка пригорелой, попахивающей вкусно, хлебно, так что Ольга на ходу прихватила ее губами и начала медленно, со слюной, всасывать в себя. А иногда, под нахлестами взрывных волн, мука вьюжила и порошила в глаза. Но все же Ольга разглядела руины складских построек, а над ними — ту же мрачно-кирпичную громаду мельницы, до которой теперь, кажется, и рукой дотянешься.
Ольга и в самом деле уже недалека была от цели, когда сбоку шлепнулось что-то тяжкое, тупое, и земля фонтанисто взбрызнула вместе с огнем и дымом. Ольгу отшвырнуло, ударило обо что-то с силой. Она потеряла сознание, а когда очнулась, то уже не услышала ни грохота, ни визга осколков, ни треска разрывных пуль — ничего, кроме гудящего звона в голове. А в глазах плавают радужные кольца, плавают… и вдруг превращаются в огненный, трепетно сияющий лепесток керосиновой лампы. Теперь уже Ольга видит вблизи желтоватые лица и пилотки с отблескивающими звездочками.
— Товарищи! — хочет она крикнуть, а вырывается только стон. — Я от Павлова… Он в доме решил остаться… Там дети и старики… А немцы атакуют… Нужна помощь!..
Сюда, в подвал мельницы, на КП батальона, беспамятную Ольгу притащил автоматчик Вяткин, который находился в боевом охранении. И вот теперь она, радуясь, что отделалась лишь легким испугом и небольшим ушибом, лежит на топчане, осматривается…
«Наконец-то я у своих, у своих! — пробегали мысли в ясной уже голове. — Почти полтора месяца я находилась там, у немцев, и родители, конечно, решили, что меня нет в живых. А я жива! И я непременно, сейчас же, как только малость отдохну, отправлюсь на поиски отца и матери».
Ольга стала приглядываться и прислушиваться с тем упорным и жадным любопытством, какое проявляется у человека после тяжкого болезненного пробуждения. Неподалеку от нее, у стола с разостланной картой, сидели двое: моложавый, в рябинках, командир с тремя кубиками в петлицах гимнастерки и пожилой и гладколицый, тоже с тремя кубиками, военный, который, несмотря на равенство в звании, должен был бы главенствовать по возрасту, но который тем не менее почтительно, со склоненной головой, слушал молодого.
— Да пойми же, Наумов, — говорил тот хрипловатым, но напористым, страстным голосом, — дом наш — и в оборону немцев здоровенный клин вбит! Так что к вечеру снаряжай штурмовую группу. Пусть пробираются в дом к Павлову и держат там круговую оборону.
Пожилой, гладколицый Наумов поерзал на стуле и наконец произнес со вздохом:
