Когда подготовка к штурму была завершена, бойцы во главе с Коротеевым, воспользовавшись вырытым подземным ходом, приблизились к лаборатории на расстояние всего в тридцать метров и заняли исходное положение для броска к ее восточной стене. В то же время была предпринята отвлекающая атака с юга. Это позволило главной штурмовой группе скрытно достичь восточной стены и, забросав окна и амбразуры гранатами, ворваться в проломы. А затем, после зеленой ракеты, выпущенной Коротеевым, означавшей одно слово: «Ворвался!», в здание лаборатории, по еще горячим следам товарищей, вступила не менее стремительная группа закрепления. В ход сейчас же пошли ломы, кирки, взрывчатка. В стенах делались проломы, куда сразу летели гранаты. Враг поневоле вынужден был с нижних этажей уходить в бетонированные подвалы. Но то, что прежде служило ему надежным укрытием, теперь уже являлось ловушкой, не больше. В конце концов все уцелевшие вражеские солдаты сбежались в южный подвальный отсек. Им предложили сдаться. Ультиматум, однако, был отклонен. Тогда минеры из группы закрепления подорвали все южное крыло лаборатории и похоронили фашистов под развалинами.
А Прохору вдруг вспомнилось, как он сам был заживо похоронен в кирпичной могиле, но все же вылез на свет божий… и теперь вот незваных пришельцев хоронит — прочно, обстоятельно, без всякой надежды на воскрешение.
Шла осада здания заводоуправления — долгая и пока что безуспешная: на пути штурмовой группы высилась капитальная стена. Пришлось в занятую часть здания притащить в разобранном виде 122-миллиметровую гаубицу.
Во время сборки гаубицы на помощь осажденным со стороны поселка Малая Франция двинулись три фашистских танка в известково-кирпичной трухе, — быть может, той самой, что осталась после разорения родного жилища.
Думать об этом Прохору было нестерпимо больно, а еще горше было сознавать, что танки могут зайти в тыл атакующей штурмовой группе и блокировать ее. Поэтому Прохор, который находился вблизи артиллеристов, прихватил с собой побольше гранат да в придачу несколько бутылок с зажигательной смесью и выполз из нижнего окна заводоуправления.
— Куда? — окликнули его.
— Надо путь перерезать танкам, — зло отозвался Прохор из-за плеча.
Еще издали он приметил воронку и теперь быстро и вертко полз к ней. Он успел скатиться в нее, быть может, за две секунды до того, как по нему хлестнули пулеметной очередью из головного танка. Пухлый, промороженный снег, словно взрываясь, заплясал, закосматился над самой каской, затем он стал пританцовывать уже на другой стороне глубокой, от бомбы, воронки. Значит, впереди образовалось «мертвое пространство», и можно было без опаски выглянуть из укрытия и приноровиться к броску гранаты, если, конечно, головной танк пройдет рядом! Ну, а если он надвинется прямо — стоит переждать на дне воронки, покуда он проползет над тобой, а уж затем, по старой привычке, метнуть гранату вслед, прямо в решетку моторного люка!..
Головной танк проходил рядом, в каких-то десяти — пятнадцати метрах. Прохор прищурился и, изловчась, метнул гранату. Однако она скользнула по башне: это Прохор безошибочно определил по короткому металлическому лязганью. Потому-то он, еще прежде чем его взгляд подтвердил промашку, кинул вторую гранату, которая угодила в гусеницу, судя по плотному, глуховато-трескучему разрыву. И головной танк сразу закрутился на месте, точно ужаленный. А после третьей гранаты, угодившей в решетку моторного люка, он уже задымил, как сырое полено…
Радоваться, впрочем, было рановато. Остальные танки, хотя и сбавив скорость, продолжали упрямо надвигаться, причем ближний шел прямо на Прохора. Оставалось одно — улечься на днище воронки и пропустить машину над собой. Прохор так и сделал. А когда танк, обваливая землю, прополз с тяжким креном, он тотчас же схватил бутылку-зажигалку, выпрямился во весь рост и совсем уже было занес руку, чтобы сделать бросок… Как вдруг шальная пуля пробила склянку — и текучее пламя хлынуло сверху на каску Прохора, стекая на плечи, прожигая их жалящей болью до костей…
И почти в то же мгновение взмахнула крылом чья-то добрая и широкая солдатская шинель и накрыла Прохора спасительной тенью.
Вечером 2 февраля 1943 года в Заводском районе Сталинграда отгремели последние выстрелы — и тишина, широкая и ясная тишина, которая почти двести дней отсиживалась в далеких степных балках и песчано-солончаковых полупустынях, оглушила людей, привыкших к непрерывному гулу канонады.
На следующий день в морозном воздухе щедро, совсем по-мирному засияло румяное солнце. Сколько дней оно уже не могло пробиться сквозь чад пожарища и пороховой дым, и вот теперь лучисто сияло над черными руинами и продымленными снегами.
«Здравствуй, здравствуй, родное сталинградское солнышко! — приговаривала Ольга. — Здравствуй, солнце нашей победы!»
