— Да будет вам! — добродушно проворчал Прохор, заслоняясь выставленным локтем здоровой правой руки. — Лучше бы вы, братцы, хлебом-солью приветили разнесчастного окруженца-блокадника, а также, согласно приказу вашего командира, проспиртовали меня малость изнутри… для скорейшего заживления раны.
Фонарик дрогнул и уже твердо уставился своим лучистым зрачком на зеленую флягу, которую медленно, не без торжественной почтительности протягивали чьи-то белым-белые, молодые и, казалось, вовсе не солдатские руки. Однако Прохор без всяких церемоний подхватил ее, пригубил.
— Сразу всю не глуши натощак: ослабнешь, — степенно посоветовал чей-то надтреснутый и жужжащий подобно ветру в щели басовитый голос из самого дальнего угла насадки, и сейчас же оттуда на свет выставился кусок шпига, наколотый на острие кинжала: дескать, вот тебе и закуска!
Так как левая раненая рука плохо слушалась, а правая любовно сжимала флягу, Прохор прямо зубами снял с кинжального острия лоснящийся шпиг и принялся обсасывать его. Но тут вдруг все расщедрились: кто протягивал хлебный ломоть, кто луковицу, кто плитку шоколада… И пришлось Прохору, чтобы только не обидеть добрых людей, прилежно, до ломоты в скулах, жевать все подряд и лишь изредка, да и то с виновато-совестливым видом, отхлебывать из фляги-душеспасительницы хотя и разбавленный изрядно, а все-таки еще отменно забористый и сокрушительный, особенно для ослабевшего тела, солдатский спирт.
Наконец насытился он, захмелел — и молвил:
— Будет, братцы! Враз я отъелся за целую неделю, не то и за две… Благодарствую за хлеб-соль!
Тут взвился молодой тенорок, рассыпался трелью в душной насадке:
— Да неужто ты, дядя, две недели один супротив фашистов сражался?
— Может, и две, — с трудом шевельнул Прохор отяжелевшим языком. — Уж и не упомню, сколько дней прошло… Все-то они, как сажа, на один похожи.
— Да ты рассказал бы, дядя, как геройствовал! — не умолкал и, казалось, все выше взвивался молодой тенорок.
— Какое же тут геройство? Ведь я свою кровную двенадцатую печь защищал!.. А вот лучше-ка вы, братцы, растолкуйте, что это за диво — штурмовая группа. Потому что имею я думку с вами заодно действовать, если, конечно, примете в свое братство.
— Да неужто не примем? — звенел-вызванивал в ушах тенорок. — За милую душу примем героя! И нашей новой тактике обучим!
— В чем же ее смысл?
— Да в том, что врывайся в дом вдвоем — ты да граната. И оба, слышь, будьте одеты налегке — ты без вещевого мешка, граната — без рубашки. А врывайся так: граната впереди, ты — за ней.
— Ну, а как насчет автомата?
— Автомат при тебе, на шее! Ворвался в комнату — в каждый угол гранату, а мало — автоматную очередь, и вперед. Другая комната — снова кидай гранату, снова прочесывай автоматом! Помни: бой внутри дома бешеный. Не медли! Не оглядывайся на товарищей и действуй самостоятельно. Будь готов ко всяким неожиданностям. К тому, что враг может контратаковать. Тогда — не теряйся! Ведь ты уже захватил инициативу. Действуй еще злее гранатой, автоматом, ножом, а коли под рукой саперная лопата — руби ею заместо топора.
Кто-то из солдат рассмеялся:
— Ловко строчит наш Иголкин! Он одними словами не хуже пуль пригвоздит немцев!
А надтреснутый голос, похожий на ветровой жужжащий гул в щели, укорил:
— Нет в тебе, Иголкин, разумения, что человек в окружении сидел, и надобно ему с обороны перестраиваться на атаку. Значит, ты не стрекочи, ровно пулемет, и все толком-ладом расскажи насчет штурмовой группы. Потому что какое у нее наиглавнейшее назначение? Идти на стык с противником, навязывать ему ближний бой, вышибать его из подвалов и проломов — да так, чтобы он, проклятый, и охнуть не успел. А для этого — падай ему на голову как снег, просачивайся в его опорные пункты как вода. Наноси удары с фронта, с тыла, с флангов — откуда сподручнее. Ну, а если стена глухая, толстенная — не паникуй, только малость отползи, притаись да жди-выжидай, когда подойдет на помощь группа закрепления. Уж она-то не даст маху! У нее оружие пробивное, самое подходящее: ломы, кирки, пулеметы ручные и станковые, ружья противотанковые, минометы, а надо — так и пушчонка найдется. А пушчонка не поможет — саперы поведут подземно-минную атаку, и, глянь, стены как не бывало.
Прохор старался слушать ученически-прилежно, но зевота раздирала его рот, а глаза отчаянно слипались. И скоро уже его мощный храп заглушил и близкий дружеский голос, и отдаленную перебранку пулеметов…
Прохор Жарков спал всего в каких-то тридцати — сорока метрах от немцев. Он спал прямо посреди горящего и содрогавшегося Сталинграда, этот простой русский солдат, и как бы свидетельствовал своим дерзким сном: самые тяжкие испытания уже остались позади!
Теперь не только на словах, а и на деле познавал Прохор Жарков быстрые, как удар ножа, действия штурмовой группы. По душе ему, недавно еще сидевшему в окружении, были эти лихие броски на врага, который забился в печные насадки, в канализационные колодцы, в трубопроводы, в нагромождения металлических конструкций, в каждую воронку…
