Марина заснула быстро, по-ребячьи поджав ноги, сунув сплющенные ладошки меж острых коленок. Алексей же долго еще ворочался на ватнике в шалаше. Он прислушивался к звукам ночи, как бы ища в них успокоение для души… С текучим шуршанием обмывала, оглаживала Волга крохотный островок. По-прежнему настойчиво, но безутешно поскрипывал коростель. Изредка над головой шевелились листочки, будто кто-то неслышно подкрадывался к шалашу и дышал сквозь ветви. Жалобно потрескивала, корчась на углях, чудом уцелевшая веточка — и вдруг вспыхивала яростно, весело и озаряла спящую Марину.
Предрассветный ветерок вспугнул и без того непрочный сон рыбака. Алексей разжмурил глаза, как если бы только вздремнул. Свежая зоревая желтизна неба сочилась в шалаш; по телу вместе с сырым холодком разливалась бодрость.
Осторожно, чтобы не разбудить жену, Алексей выбрался на волю, раскрыл жестяную баночку и, достав из нее мякиш ржаного хлеба с закатанными в него пушинками ваты и сдобренного подсолнечным маслом, стал уснащать крючки этой доморощенной наживкой.
Скоро уже три удилища, зажатые рогульками, распялились над темной протокой. Алексей постоял подле них, поглядел с минуту на поплавки и остался доволен: вода, слава богу, не вскипала, суетливые круги не разбегались, — значит, мелочь не теребит насадку и быть удачливой рыбачьей зорьке!
Затем, держа спиннинг над головой, Алексей выбрался сквозь кустарник к излюбленному месту лова. И что за диво! Вся вода была взбаламучена, порошила мутными брызгами! В ушах — тупой звон от плоского щелканья хвостов; в глазах — мелькание живых серебристых слитков.
То был возбудительно-захватывающий «бой» жереха! Обычно осторожный, он сейчас бурлил весенней неизбывной страстью. При каждом забросе огромные, чуть ли не метровые рыбины, эти «хваты», «гонцы», «кони», нареченные так за свою быстроту и бедовую горячность, «схватывали» в одном рывке по десять — двенадцать метров отменной лески «универсалки» с катушки. Приходилось то и дело лазать в воду с крючковатой палкой и подбагривать речных красавцев исполинов. Плетеный садок скоро весь доверху наполнился…
Вкусна, навариста уха — сама просится из котелка в тарелки! Но что-то сдерживало чувство голода, — должно быть, это надоедливое тарахтенье движка. После нежного шелеста утренней листвы оно казалось особенно неприятным. Алексей прислушивался к нему с растерянным и раздраженным видом человека, которого вдруг обнаружили в укромном затишке и тем самым лишили обретенного покоя.
— Похоже, к нам, — проронила Марина.
— Обычное дело, — не то усмехнулся, не то поморщился Алексей.
— А может, пронесет?
— Ну где там!..
И впрямь — не «пронесло». Обдирая мачтой зеленый полог осокоря, ткнулся в отмель закопченный катер, а с него — как сама неумолимость — соскочил лихо, по-кавалерийски, рослый, бритоголовый Земцов, председатель облисполкома, в прошлом боец Чапаевской дивизии, да малость не рассчитал — угодил в воду.
— Что там еще? — буркнул Алексей, обхватив ствол осокоря, свешиваясь над Земцовым. — Опять дела, даже в выходной?..
Земцов, стоя в воде, вскинул багровое, с натужной жилой поперек лба, словно посеченное, лицо и сказал в упор, как выстрелил:
— Война, Алексей Савельевич… На западе идет бомбежка наших городов.
Затем, уже на обратном пути, сидя рядом с Алексеем на носу катера, он ругался:
— Собака паршивая, разбойник с большой дороги, чтоб ты издох, Гитлер проклятый! Ты что ж, людоедское отродье, думаешь: Россия — это такая же конфетка для съеденья, как и Западная Европа? Нет, ошибаешься! Советская Россия тебе костью поперек горла встанет, ты подавишься ею и подохнешь! Тут тебе блицкриг не пройдет, так и знай!
— Подавится и подохнет проклятый Гитлер, это так, — подтвердил Алексей. — Но чует мое сердце: побоище будет небывалое.
— Ерунда! — сказал как отрубил бывший кавалерист Чапаевской дивизии. — Внезапность нападения, конечно, дает большие преимущества, однако не забывай, что у обороняющихся есть отличное средство образумить горячие головы — контрнаступление. Враг будет отброшен и добит на своей собственной территории. Победу завоюем малой кровью.
— Да, подобное происходит в пьесе Киршона «Большой день». Помнишь, как мы с тобой аплодировали этому патриотическому спектаклю?
— Еще бы не помнить, Савельич! Мы искренне верили, что так все и будет. Ну, правда, может быть, и не в один день разобьем врага, а через неделю, две, но что исход войны будет быстрым — это несомненно. Или ты теперь думаешь иначе?..
— Я думаю, что теперь, когда не театральная, а настоящая война грянула, события станут развиваться в зависимости от жизненной диалектики. Жизнь всегда вносит поправки даже в самые великолепные планы, хотя подчас и не отменяет их общую позитивную направленность. Мы победим, но вопрос — какой ценой?
— Не нравится мне твое настроение, Савельич. Неужто ты и к народу выйдешь с такой кислой философией? Где же твоя партийная воодушевленность?
Алексей усмехнулся:
— По-моему, она должна не в крикливости и не в чрезмерно буйных жестах проявляться. Да и не создан я быть таким отчаянным рубакой, как ты.
