Мне было легко менять один образ жизни на другой, так как внутри я уже отлично понимал, что никуда не уйду из своего милого родного театра. Вероятно, под влиянием этого почти бессознательного решения я заторопился вставать, чтобы, сохрани бог, не опоздать на беседу по «Горю от ума».
Когда я шел по улице из дома в театр, мне казалось, что на меня больше, чем когда-нибудь, смотрели прохожие, и я был уверен, что это происходило потому, что им известно все, что они жалеют меня, а может быть, и смеются надо мной. Я торопился и шел с опущенной головой. При этом мне вспомнился рассказ одной увядшей красавицы: «Прежде, в молодости, бывало, наденешь новую шляпу, идешь по улице, все оглядываются, чувствуешь себя молодой, бодрой, и несешь высоко голову, и летишь, точно тебя подхлестывает сзади. А недавно надела я новую шляпу, иду, а все оглядываются. Вот и подумалось мне: уж не расстегнулось ли что-нибудь сзади, уж не прилепил ли бумажку какой-нибудь уличный шалун! Я пустилась бежать со всех ног, точно кто меня сзади подхлестывал. Но только на этот раз не с поднятой, а с опущенной головой».
Так и я торопился в театр с опущенной головой, избегая взглядов прохожих.
Когда я вошел в театр и поздоровался с товарищами, опять показалось, что на меня по-вчерашнему косятся, что жалеют и избегают. Я подошел к одному, к другому, чтобы проверить свои подозрения.
К сожалению, они подтвердились. Один из товарищей спросил меня даже:
– Как твое здоровье сегодня?
Я так растерялся от этого вопроса, что ответил:
– Благодарю, лучше.
Этим ответом я подтвердил его предположение.
Но вот кто-то из артистов приветливо поздоровался со мной. Я рванулся к нему, схватил за руку и принялся трясти в знак благодарности за лестное внимание ко мне, всеми отверженному.
Я поздоровался с Чувствовым: хотелось узнать, как он относится ко мне после вчерашнего, – но он не обратил на меня внимания, так как был занят разговором с учеником Юнцовым, недавно принятым в школу при театре.
– Почему же не раздают ролей? – беспокоился Юнцов.
– Раздай, так никого и не будет на беседах, – спокойно объяснил Чувствов, и бросив в рот леденец.
– Почему? – интересовался новичок.
– А потому, что наш брат, актер, так создан.
– Как же?
– Да так же, по-актерски. Давай им роль – тогда и весь спектакль интересен и нужен; нет роли – будет гулять по Кузнецкому. Вот проследите: теперь – толпа народу, а как раздадут роли, только и останутся одни исполнители да небольшая группа не занятых в пьесе актеров, которые побездарнее.
– Почему же только бездарные?
– Только они и приносят жертвы искусству.
– А таланты?
– Таланты привыкли, чтобы им самим приносили жертвы.
– Когда же начнут раздавать роли? – забеспокоился новичок.
– Вот когда обговорят общими усилиями пьесу, заставят всех прослушать то, что потом пришлось бы объяснять каждому в одиночку, введут в общих чертах, так сказать, в курс намеченных работ.
– Тогда и распределят роли? – уточнил новичок.
– Нет, роли-то у них давно распределены, они только не говорят.
– И маленькие роли тоже распределены? – продолжил допытываться нетерпеливый Юнцов.
– И маленькие.
– И статисты?
– И статисты.
– Ах! – почти по-детски от нетерпения вздохнул ученик.
– Что вы?
– Очень уж долго.
– Что долго-то?
– Пока все беседы пройдут, – признался Юнцов.
– А вы ходите, слушайте и старайтесь помочь общей работе: сказать что-нибудь дельное, – посоветовал ему кто-то из старших. – Режиссура очень прислушивается к этому.
– Да ведь все равно у них уж расписаны все роли.
– Это ничего не значит. Нередко в последний момент меняют даже главных исполнителей.
– Да ну? – насторожился Юнцов.
– Бывали случаи, когда на беседах совершенно неожиданно наиболее интересно истолковывал роль такой артист, о котором и не думали. Тогда планы режиссера менялись, и ему передавали главную роль.
– Вот как это делается? – изумился Юнцов. – Так я пойду. Прощайте, спасибо.
И он побежал в фойе, куда уже собирали звонком артистов.
От Чувствова я узнал, что Творцова не ждали на репетицию, так как он все еще председательствовал на съезде, и что он приедет в театр не ранее четырех часов, то есть по окончании беседы. Я пошел в контору и оставил там записку, в которой просил Творцова уделить мне непременно в этот же день полчаса времени по экстренному и чрезвычайно важному для меня делу.
Передав записку инспектору театра, я попросил, чтобы ее вручили тотчас же по приезде Творцова, так как дело мое к нему очень, очень важное.
Потом я пошел на беседу и скромно сел в тени, подальше от всех. Я ведь был уже почти посторонний театру. Народу было много, хотя значительно меньше, чем в прошлый раз. Мне бросилось в глаза то обстоятельство, что премьеры сидели не за большим столом, а в задних рядах, тогда как спереди, ближе к председательскому месту, то есть к Ремеслову, расположились сотрудники, ученики и вторые актеры.
«Плохой знак для Ремеслова!» – подумал я.
После вчерашней беседы и после дебатов накануне в уборной Рассудова Ремеслов держался несравненно скромнее, и я решил, что первый запал сбили.
