В своем вступлении в начале беседы Ремеслов с горечью признался, что его программа энергичной работы не встретила сочувствия, и потому он уступает желанию большинства, но снимает с себя ответственность за продуктивность предстоящей беседы.
Опять начались вчерашние ненужные разговоры, речи, доклады. Становилось нестерпимо скучно. Актеры поодиночке стали выходить из комнаты. Ремеслов торжествовал и нарочно не останавливал ораторов, когда они уклонялись в сторону от темы.
Но вот поспешно вошел Чувствов, а вскоре за ним на цыпочках, с утрированной, по-актерски сыгранной осторожностью вошел старый режиссер Бывалов и уселся поодаль, предварительно спросив разрешения присутствовать на беседе у «коллеги», то есть у Ремеслова, и это было сделано не без театральной рисовки. Мы любили толстого невысокого Бывалова, с жирным лицом, большой лысиной и слащавой улыбкой из-под коротких стриженых усов.
Пропустив двух-трех скучных ораторов, старик Бывалов попросил слова.
Артисты насторожились, готовясь внимательно слушать.
– Боже мой, боже мой! – заговорил Бывалов слащавым, немного театральным деланым тоном. – Сколько воспоминаний связано с «Горем от ума»! Мерещатся гимназические парты, учитель в грязном сюртуке с золотыми пуговицами, черная грифельная доска, захватанные учебники с детскими нелепыми рисунками, точно иероглифами, на полях. Вспоминаются утренние спектакли на праздниках в нашем дорогом седом Малом театре.
Люблю, люблю тебя, наивная прекрасная старина! Люблю тебя, моя Лиза, плутовочка с голубыми глазенками, в туфляшках на высоких каблуках! Милая француженка, субреточка, вострушка-щебетушка! Люблю и тебя, мой неугомонный скиталец Чацкий, оперный красавец с завитыми волосами, милый театральный фат и Чайльд Гарольд во фраке и бальных ботинках, прямо из дорожной кареты! Милая наивность! Люблю твое коленопреклонение Рауля де Нанси из «Гугенотов» перед Валентиной, графиней де Невер, с высоким до-диезом!
Лица актеров вытягивались и принимали понемногу все более и более удивленное выражение.
– Что это, шутка? Ирония? Ораторский прием? Доказательство от противного? – послышались их голоса.
А старый режиссер тем временем предавался апологии отживших традиций и выглядел совершенно серьезным и искренним.
– Милые, милые дети мои, Саша Чацкий и Соня Фамусова, – пропел он свои воспоминания, – оставайтесь навсегда такими, какими я узнал вас в своем детстве. Люблю тебя…
– Постой, постой! Передохни… – остановил его один из товарищей-артистов.
– Со многим не согласен, а многое приветствую! – вдруг во все горло закричал Чувствов.
Признаюсь, что это заявление одного из самых талантливых артистов сбило с толку даже меня, несмотря на то что я догадывался о каком-то заговоре.
Тут поднялся невообразимый крик:
– Долой старое! Давайте новое! Долой Бывалова, долой Ремеслова!
Актеры повскакивали со своих мест, принялись спорить, убеждать, протестовать, окружив тесным кольцом Бывалова и Чувствова.
Я с трудом пробрался к ним и крикнул Чувствову в ухо:
– Объясни мне, что такое, я ничего не понимаю!
– Потрясай, потрясай основы! – крикнул он мне в свою очередь в самое ухо, и добавил: – Расшевеливай маститых!.
– Не понимаю! – повторил я.
– Говори какую хочешь ересь! – торопливо объяснил он, выбравшись из толпы и отводя меня в сторону.
– Зачем?
– Расшевеливай премьеров: пока они не заговорят, дело не двинется.
– Браво! – завопил он, отходя, а потом шепнул, на минуту подбежав ко мне:
– Кричи: протестую!
– Протесту-у-у-ю! Долой Бывалова! – заорал я.
Старый режиссер стоял в актерской позе среди галдевшей толпы и чувствовал себя, как на репетиции народной сцены, в своей настоящей сфере, руководителем большой театральной толпы, которую наконец забрал в руки. Бывалов эффектно, с пафосом кричал на специально для народных сцен выработанной ноте:
– Дети! Прошу слова! Дайте сказать!
С трудом удалось ему остановить разбушевавшихся актеров.
«Что это значит? – говорите вы себе. – Как? Он, старик Бывалов, поседевший в боях, как старый наполеоновский капрал, Бывалов, всю жизнь искавший все нового и нового с фонарем Диогена, и вдруг призывает нас назад, к милой седой старине?» Да, дети мои милые, призываю! Что же делать! Я таков! Значит, стал стар, не гожусь! Дети переросли меня. Судите меня, буйные сектанты, молодые бродилы-заводилы… строители новой жизни!
Все расселись по местам.
– Вот я уже на скамье подсудимых! – в шутку пожаловался Бывалов и в шутку продолжил с почти женской сентиментальностью, слащаво и с пафосом декламируя свои восклицания: – Говорю, да, люблю старые традиции… Я таков!
Каждый из нас давно понял игру и замысел старого режиссера, но делал вид, что поддался на удочку, понимая, что Бывалов старался для общей пользы и успеха дела.
