После огромной и долгой работы казалось, что начальная сцена тревоги наладилась, но Торцов был недоволен и добивался гораздо большей правды и подлинной органической простоты и естественности в каждом действии и движении, выполняющем задачи роли. Больше всего он бился с походкой Говоркова, напыщенной и неестественной. Аркадий Николаевич говорил ему:
– Ходить и особенно выходить на сцену трудно. Тем не менее нельзя мириться с театральностью и условностью, потому что они – ложь, потому что до тех пор, пока они существуют, не может быть подлинной правды и во всем остальном. Не может быть и подлинной веры в свои действия. Наша физическая природа не поверит ни одному, даже самому ничтожному насилию. Мускулы будут делать то, что им приказывают, но это не создаст нужного самочувствия. При этом одна самая ничтожная неправда уничтожит и отравит всю остальную правду. И если во всем правильном действии «единое пятно… случайно завелося, тогда – беда!»[38] – задача и действие незаметно переродятся в актерскую ложь и наигрыш.
В книге «Моя жизнь в искусстве» приводится такой пример.
Возьмите реторту с органическим веществом и влейте в нее любое из других органических веществ. Они соединятся. Но стоит капнуть туда всего одну ничтожную каплю какого-нибудь искусственного химического вещества – и жидкость испортится: помутнеет, появятся осадок, хлопья и другие признаки разложения. Условная, деланая походка подобна такой же капле, которая портит и разлагает все остальные действия актера. Он перестает верить в правду, а потеря веры вызывает другие перерождения элементов общего самочувствия, превращая его в условное актерское самочувствие.
Аркадию Николаевичу не удалось освободить Говоркова от спазмы в ногах, типичной для его актерской походки. Это одно насилие толкало на многие другие плохие актерские привычки и мешало Говоркову искренне поверить в свои человеческие действия.
– Ничего не остается, как на время совсем отнять у вас походку, – решил Торцов.
– Как же так? Извините, пожалуйста… Не могу же я стоять на одном месте, знаете ли, истуканом, – запротестовал наш представляльщик.
– Разве в Венеции все истуканы? А ведь там гораздо больше ездят в гондолах, чем ходят пешком. Особенно такие богачи, как Родриго. Вот и вы, вместо того чтобы шествовать по сцене, плывите по каналу в гондоле. При этом у вас не будет времени стоять истуканом.
За эту мысль с особенным увлечением ухватился Вьюнцов и принялся твердить, выгораживая из стульев гондолу, подобно тому как это делают дети в своих играх:
– Нипочем больше не пойду пешком.
Внутри гондолы, четко окаймленной стульями, артисты почувствовали себя уютнее, точно в малом кругу. Кроме того, там внутри нашлось много дел и малых физических задач, отвлекавших от зрительного зала и привлекавших к сцене. Говорков встал на место гондольера. Длинный брусок заменил ему весло, которым он греб. Вьюнцов сел на руль. Они плыли, причаливали, привязывали лодку, потом отчаливали. В первое время все эти действия производились ради самих действий, так как исполнители увлеклись ими и физическими задачами ради них самих. Но скоро с помощью Аркадия Николаевича удалось переместить внимание исполнителей с игры в лодке на более существенное для пьесы, то есть на ночную тревогу.
Торцов заставил много раз повторять пройденную линию физических задач, для того чтобы хорошенько «накатать» ее. После этого Аркадий Николаевич стал протягивать дальше ту же линию задач репетируемой сцены. Но лишь только в мнимом окне появился Пущин, Говорков и Вьюнцов сразу замолкли, не зная, что делать дальше.
– Что случилось? – спросил их Торцов.
– Говорить, понимаете ли, нечего! Нет текста, – объяснил Говорков.
– Но есть мысли и есть чувства, которые вы можете выразить своими словами. Все дело в них, а не в словах. Линия роли идет по подтексту, а не по самому тексту. Но актерам лень докапываться до глубоких слоев подтекста, и потому они предпочитают скользить по внешнему, формальному слову, которое можно произносить механически, не тратя энергии на то, чтобы докапываться до внутренней сущности.
– Но я же, извините, пожалуйста, не могу помнить, в какой последовательности говорятся мысли в чужой, неизвестной мне роли.
– Как не можете помнить? Ведь я же вам недавно перечитал всю пьесу, – воскликнул Торцов. – Неужели вы успели забыть?
– Я помню лишь в общих чертах, понимаете ли, что Яго объявляет о похищении Дездемоны мавром и предлагает устроить погоню за бежавшими, – объяснил Говорков.
– Вот вы и объявляйте, вот вы и предлагайте! Больше ничего и не требуется! – воскликнул Торцов.
При повторении той же сцены оказалось, что Говорков и Вьюнцов очень хорошо запомнили мысли. Даже некоторые отдельные слова были заимствованы ими по памяти из текста пьесы. Общий же смысл был передан ими правильно, хотя, может быть, и не в той последовательности, которая установлена автором.
По этому поводу Аркадий Николаевич дал интересные объяснения.
