Мальчик быстро понял, что последнее слово в их семье всегда за отцом, а забота отца о его матери выражалась, как правило, в покупке красивой одежды. И все потому, что отцу нравилось, когда на них показывали и говорили, что они красивая пара. В Лондоне, откуда они приехали, вскоре после свадьбы, чета Трейси предпочитала лишний раз в обществе не появляться, чтобы не стать предметом обсуждения тех, кто был в курсе того, что с ними случилось. Сплетни просачивались, несмотря на строгий запрет прислуге – держать языки за зубами.
Владение рабами изменило Генри Трейси, ожесточило. Так считала его жена. Но он-то сам знал, что в нем жила темная сила, которая разъедала душу, требуя выхода обиды и унижения, которым его подвергли во многом по вине жены. То, что вина Элизабет была ее бедой, Генри уже не волновало. О том, что его женитьба позволила ему войти в круг тех, кого он считал хозяевами жизни, со временем также утратило свою силу, как и повод быть с женой поласковее.
Генри не сразу решился на телесные наказания рабов, но увидев, уже не мог остановиться. Он вдруг ощутил в себе странное и приятное чувство, похожее на оргазм после владения Элизабет в моменты, когда ему удавалось настоять на ее супружеском долге. Близость больше напоминала насилие и Генри невольно связал воедино негативные ощущения, которое испытывал, видя брезгливую покорность жены и бессильный гнев скованных цепями рабов.
Сначала его это испугало, уж больно необычные ощущения. Потом все повторилось и он уже стал искать повод, чтобы придраться и найти новую жертву. Генри осознавал, что растит в себе демона и не гордился этим, а просто сдался на милость, признав его победителем. В поражении он видел своего рода месть «благородной святоше» Элизабет, которая и в грязи не забудет про свою «голубую кровь» и знатное происхождение.
Генри не афишировал своих наклонностей, считая, что его демоны – это его личное дело. Начинающий плантатор наблюдал за экзекуциями, стоя за занавеской в своем доме у окна, откуда было видно, что происходило у столба для наказаний.
– Что там? – спросил однажды Дик, теребя отца за штанину, в надежде, что его возьмут на руки и покажут, кто кричит.
– Ничего. Иди к матери, – Генри даже испугался, что сын поймет, что он тут делает, хотел отослать его, но потом передумал. Рано или поздно, ему придется продолжить начатое. Чем раньше он познакомится с этой стороной жизни на плантациях и привыкнет, тем лучше.
Он подозвал сына к себе. Дик приблизился, все еще обиженный, что отец отмахнулся от него. Потом они стояли вместе до тех пор, пока Генри с ужасом не заметил, что сын держится ручкой за штанишки.
– Что ты делаешь, негодный мальчишка! Убери немедленно руки и никогда так больше не делай!
Маленький Дик смутился и повиновался, спрятав руки за спину.
– «Боже, неужели он в меня? А в кого же еще? Отлично. Раз ребенок, ангел безгрешный, испытывает то же, значит и я не исчадие ада», – внутренний монолог стал определенной вехой в судьбе семьи Генри Трейси. В созданной им атмосфере рос не обычный ребенок, а то самое исчадие ада, которое сначала разъело душу отца и теперь взялось за ребенка, изгоняя из него ангела раз и навсегда, не дав ни одного примера сострадания и любви или хотя бы заботы о ближнем.
С тех пор миновало много лет. Но Дик вспомнил об этом именно сейчас, когда смотрел на несчастную, перепуганную рабыню. Он вырос и стал богатым плантатором, но на всю жизнь запомнил свои ощущения, которые испытал в тот самый, первый раз, стоя с отцом у окна. Сердце Дика Трейси забилось сильнее, губы задрожали и рука сама потянулась вниз.
Воспоминания погрузили Дика Трейси в транс, он не осознавал, что делал. Бенун, которая в тот момент была, как натянутая струна, наблюдала за ним, готовясь принять неизбежное. Движение руки хозяина не ускользнуло от ее внимания. Бенун поняла, что близится то, чего она всегда с ужасом ждала и посмотрела своему мучителю в глаза. Ей стало холодно, бил озноб от мысли, что сейчас произойдет – все это она прочитала в глазах мужчины, который стоял перед ней. – Все понимаешь, так даже лучше, – произнес Дик, облизнув пересохшие губы, – не придется уговаривать. Подойди! Бенун не шелохнулась. – Оглохла? Я сказал – подойди. Ну, же, входи в свою роль, Жозефина и мы позабавимся. Ты же не хочешь, чтобы я приказал тебя высечь? Это ничего не изменит. После этого будет все тоже самое, только еще больнее, это я тебе обещаю. Ноги Бенун подкосились и она упала на колени. Эта униженное положение пробудило в ней гордость и придало сил. Девушка попыталась встать, но запуталась в платье. – Хорошо, я сам подойду к тебе, раз ты так хочешь, – Дик, не сводя с нее глаз, в которых была только похоть, медленно встал и подошел.
Перед лицом Бенун медленно высвободил то, что уже доставляло ему неудобство, находясь в стесненном состоянии и срывающимся от захлестнувших эмоций и предвкушения, голосом приказал: – Ну, черномазая обезьяна, ты знаешь, что делать…
