— Я делала уроки, но я не люблю уроки, — продолжала мама, — я стала играть. Мама бы разозлилась. Она меня спросит про уроки. А я не знаю, что ответить.
Барбара наклонилась:
— Мама. Это Барбара. Я дома. Я сейчас включу свет. Ты ведь не испугаешься, правда?
— А как же затемнение? Надо поостеречься. Ты задернула шторы?
— Мам, все в порядке.
Барбара включила свет и села рядом с матерью на кровать. Потом дотронулась до ее плеча и тихонько сжала его:
— Ну что? Так лучше?
Миссис Хейверс посмотрела на Барбару и сощурилась. Барбара потянулась за очками, отерла о штанину жирное пятно на одной из линз и надела их на мать.
— У нее змея, — сказала миссис Хейверс, — Барби, мне не нравятся змеи, а она принесла. Таскает ее, держит ее, рассказывает, что змея от меня хочет. Еще она говорит, что змеи по мне ползают. Заползают в меня. А эта змея такая огромная, что, если она заползет в меня, я…
Барбара обняла мать одной рукой. Лишь бы еще сильнее не напугать ее. Хейверс, как и мать, согнулась в три погибели: их взгляды встретились.
— Мамочка, нет никакой змеи. Это пылесос. Миссис Густафсон пытается напугать тебя, но больше не станет так делать, если ты будешь слушаться. Ей даже в голову это не придет. Ты постараешься вести себя хорошо?
Лицо миссис Хейверс потемнело.
— Пылесос? Нет-нет, Барби, то была змея.
— Ну откуда у миссис Густафсон змея?
— Не знаю, доченька. Но змея существует. Я ее видела. Она держит ее и размахивает ею.
— Миссис Густафсон и сейчас с ней сидит, мамочка. Внизу. Это пылесос. Хочешь, вместе спустимся и поглядим?
— Нет!
Спина у матери напряглась, а голос стал выше.
— Мне не нравятся змеи, Барби. Я не хочу, чтобы они по мне ползали. Не хочу, чтобы они сидели у меня внутри. Не хочу…
— Хорошо, мам, хорошо.
Барбара поняла, что не сможет разбудить и без того хрупкое сознание матери. «Это всего лишь пылесос, мамочка, какая же глупая миссис Густафсон, что пытается пугать им тебя, правда?» — этого недостаточно, чтобы восстановить в доме какой-никакой, но мир. Как же призрачен покой, особенно при полной неспособности матери отделить «там и тогда» от «здесь и сейчас».
«Миссис Густафсон точно так же напугана, поэтому и пугает тебя, когда ты нервничаешь», — хотелось сказать Барбаре, но мама все равно не поняла бы. Поэтому Барбара промолчала, привлекла мать к себе и почувствовала вдруг щемящее желание очутиться в домике на ферме, с которым была связана ее мечта о независимости.
— Доченька? Ты еще не спишь?
Барбара отвернулась от окна. Серебристый свет луны проникал в комнату. Лунная дорожка стекла по кровати к смешным ножкам комода в виде шариков с когтями. На двери встроенного платяного шкафа — «Взгляни-ка, Джимми, — говорила мама, — какое чудо! Нам здесь не понадобится шкаф» — было большое зеркало, оно отбрасывало белый луч света на противоположную стену. Там висела пробковая доска, водруженная туда Барбарой в день ее тринадцатилетия. Она хотела прикреплять туда кнопками все, что будет напоминать о юности: театральные программки, приглашения на вечеринки, безделушки со школьных танцев, пару-тройку сухих цветов. Но в течение трех лет там так ничего и не появилось. А потом Барбара поняла, что планшет останется пустым, если не поместить там более земные вещи, оставив заоблачные мечты. Поэтому она прикрепляла туда газетные статьи, рассказы о детях и животных, интересовавшие ее вначале, потом впечатляющие выдержки о случаях насилия и, наконец, сенсационные колонки убийств.
— Не должно молодым леди интересоваться такими вещами, — фыркала мама.
Конечно. Молодым леди совсем не должно.
— Барби? Доченька?
Барбара услышала, как мать скребется в приоткрытую дверь. Если не проронить ни звука, может, повезет и она уйдет восвояси. Хотя зачем такая неоправданная жестокость после всего пережитого ею за день?
— Я не сплю, мама. Я еще не ложилась. Дверь распахнулась. В ярком свете коридора тощая фигура миссис Хейверс казалась еще тоньше. Из-под слишком короткой ночной рубашки и мятого халата торчали ноги, как палки, с костлявыми коленками и щиколотками. Мама просеменила в комнату.
— Барби, я себя сегодня плохо вела? Миссис Густафсон должна была остаться со мной на ночь. Ты что-то такое говорила сегодня утром, да? Ты собиралась в Кембридж. Наверное, я напроказила, раз ты дома.
Барбара обрадовалась столь редкому просветлению сознания.
— Ты просто растерялась.
Мама остановилась в нескольких шагах от Барбары.
Миссис Хейверс смогла самостоятельно принять ванную — к ней заглянули всего два раза, чтобы проверить, все ли в порядке, — но вот с последующими процедурами не заладилось; она вылила на себя столько туалетной воды, что теперь аромат окружал ее одуряющей аурой.
— Скоро ли Рождество, доченька?
— Сейчас ноябрь, мам, вторая неделя. До Рождества не так уж много осталось.
Мама улыбнулась с заметным облегчением:
