На входе мы сделали томные лица, Проглотова стряхнула траву с головы – и нас пропустили. В клубе я встретила Лешу. Он попрощался с друзьями и вернулся к нам. Ко мне. Конечно, ко мне. «Почему?» – спросила я его, умно прищурившись. «У меня тоже есть к тебе вопросы. Много, – он расхохотался. – Вот, например, руки. Почему они у тебя зеленые? Что ты ими делала?» Леша учился на врача в Санкт-Петербурге, утром у него был самолет обратно. Вместо того, чтобы спать, Леша всю ночь протанцевал со мной. Так начались наши отношения.
Мы писали друг другу письма, бумажные. Нежные и немного детские, они связывали нас почти неощутимо, легко. В конвертах я находила не только письма. Леша клал в них конфетти, счастливые билеты, пуговки, рисунки. Я не отставала, и от меня он получал фантики от конфет, витаминки, даже стихи. Изредка мы встречались. Расстояние сделало эти отношения совершенно особенными. Разрушило их тоже расстояние, но другое. Когда мы познакомились, я была другой – потерянной, отчаявшейся, ослабевшей. В такую меня он влюбился. Когда же я преобразилась… Леша перестал меня узнавать.
Уверена, вы много раз слышали о подобных поворотах, но со мной все случилось именно так. Однажды мне позвонила Проглотова, которой удалось договориться о прослушивании на радио. Это был настоящий шанс, и Проглотова была счастлива, и счастье ее было так велико, что ей хотелось им поделиться. Она предложила мне тоже поучаствовать в прослушивании. Я училась и работала, свободного времени мне катастрофически не хватало. Первой моей мыслью было отказаться. Кроме того, я не знала никого, кроме Проглотовой, кто решился бы выйти из своей среды, чтобы попробовать что-то кардинально другое. В отличие от нее, мне казалось, что нет смысла даже пытаться, и время я потрачу зря. Для того, чтобы работать на радио, мне нужно было подходить для этого: иметь соответствующие талант и предрасположенность (чего я у себя не наблюдала), родиться в артистической семье, либо быть окруженной такими людьми. Так я думала. Но потом, когда я уже совсем утвердилась в намерении отказаться, сердце мое забилось так, что я не смогла сказать нет. Сама от себя не ожидала, когда закричала в трубку: «Да, я хочу. Спасибо! ААААААААА…».
Хоть я и настраивала себя ни на что не надеяться, чтобы потом не страдать, в день прослушивания меня все равно мутило от волнения. Я ведь тоже знала эти истории, когда идешь за компанию, а потом бац – и жизнь твоя меняется полностью. Коммерческая радиостанция, на которую мы пришли, размещалась в здании государственной телерадиокомпании. Нас попросили взять с собой паспорта, и охранник на входе, бдительно сверив фамилии с имевшимся у него списком, выдал нам временные пропуска: прямоугольники белой бумаги, заполненные от руки. Он сказал, что на радио должны на них расписаться, а если они этого не сделают, то все, будучи сумасшедшим защитником правил, охранник отложит кроссворд и ни за что, никогда нас не выпустит, и мы, как Робинзоны, останемся на этом Необитаемом острове навсегда. В общем, чтобы было не так страшно, мы с Проглотовой несли всякую чушь.
За прозрачной будкой охранника топтался сотрудник радиостанции, серьезный с виду молодой человек. Он повел нас длинными пустыми коридорами. Полутемные и холодные, они давили солидностью высоких потолков, отчего сами себе мы казались слабее и меньше, чем были. По дороге гостеприимный сотрудник показал место, где по вечерам светящаяся женщина выходит из стены и зависает. Сказал, что она здесь работала. Видимо, бедняжка что-то не доделала перед смертью, и теперь вынуждена возвращаться. Как раз был вечер… Заметив, что Проглотова инстинктивно схватила меня под руку, а я аж подскочила от неожиданности, сотрудник расхохотался. Глядя на него, мы тоже засмеялись. Конечно, всю эту историю с призраком он только что выдумал. Внезапно одна из дверей открылась, и высунувшаяся из помещения злющая голова попросила нас вести себя потише. Мы замолчали, но дальше шли улыбаясь, будто привитые от безжизненности этого места.
