– Это, кажется, ваше? – пожилой сгорбленный человек протягивал мне половину порванного письма.
– Спасибо, да, обронил в толкучке.
– Здесь бывает, что некуда яблочку в темечко попасть, как говорится.
Он смотрел внимательно на меня. Я потянул письмо, он его удерживал. Помолчали. Я сказал:
– Да.
Он наконец выпустил письмо.
– Интересная бумага, вы извините, я невольно прочитал пару строк, неприкосновенность частной переписки нарушил, хе-хе. Это у меня рефлекторно. Но судя по всему, это и не совсем вам письмо?
– Это рабочее мое, да.
– Вы знаете, а я ведь не первый раз здесь, давно смотрю на вас. Очень вы интересный. Можно вас угостить стопочкой или тем, что вас, так сказать, заинтересует в, как говорится, суровый предзакатный часок в хату.
– Что? Хату?
– Готфрид Мохнатый. Предлагаю составить компанию. Интересуюсь на ваш счет, стопку предлагаю за мой счет.
– У меня рабочие обязательства, к сожалению.
– Да бросьте, концерт этот, вернее вой, уже закончился. Разрешите себе с пожилым служивым посидеть, да, как говорится? Вы, я видел, частенько за воротник себе льете, несмотря на рабочие обязательства. Милая, погоди, не шебуршись, принеси нам графинчик беленькой, да? И перчик, перчик захвати, да? Вот тут мы сядем, не помешаем вам, ученый люд, как говорится, молодое племя незнакомое. Вот так, вот так-то лучше.
Он сел за стол бородачей-просветителей, они вяло пытались сопротивляться, но скоро встали и ушли.
– Давайте первую стремянку, как говорится, за будем знакомы. – Пожилой опрокинул стопку, на несколько секунд завис с запрокинутой головой и закрытыми глазами. – Ух! Как Боженька босиком по кишечнику пробежал, как говорится, да? А ты давай, не отставай, пей, пей, студент.
– Да я вот.
– Половинишь? Успеется. Как тебя? Мартын?
– А вы откуда…
– Да не переживай, я тут не первый месяц, считай. Всех знаю, все примечаю от скуки, а меня никто. Кому старик нужен на службе натружен, да, как говорится? Да что ж я – разрешите назваться: Гореславский Глеб Егорыч. Очень приятно. Очень!
Помолчали.
Я оглядывался, не зная, как отлепиться от внезапного душного контактера, какой найти предлог, чтобы встать из-за этого заколдованного стола. Он протянул мне руку.
– ГОРЕСЛАВСКИЙ, – перевалившись через стол, очень громко прямо мне в ухо сказал он. – Не слышит, наверное. А, слышишь? Ну вот. Значит, вот он я. Ох. Вышел весь Гореславский Глеб Егорыч. Мне бы только стаканчик с интересным человечком. И каши горшок. И на боковую. Да? С интересным человечком. Вот как ты. Интересная у тебя жизнь, Мартын. Ты вот музыку ставишь. И я гляжу, старых уважаешь, да? Вот какое у тебя письмо старое.
Помолчали.
– Ох, великая это вещь, история, да? Сила в ней горы сворачивать, вопрос в том, как все повернуть и какие горы, да? Великая! А мало кто из молодежи ценит. Вот чем ты меня зацепил – с почтением подходишь. И стихи знаешь, я слышал.
– Ну вот как-то так получилось, приучили. И потом у меня такая память.
– Дедушка учил небось?
– Ну и дедушка тоже.
– А я небось твоему дедушке ровесник, видишь, из меня пыль сыпется, хе-хе.
– Да нет, что вы.
– Да не утешай, Мартын, я свой век прожил, а что видел – ох, ни в жопу засунь, ни перо воткни, как говорится. Я ведь, давай-давай, не давись, пей, и войну, Мартын, видел, и на северах бывал, а сколько людей я знал, сколько историй слышал, ты и представить не можешь.
Триста грамм мы выпили минут за пятнадцать. Он заказал еще столько же. Он рассказывал про Варшаву, Прагу, Афганистан. «Всюду был, столько боли видел, что ты, что ты».
– У всякого поколения свой Афганистан, – прошептал я.
– Да какой у вашего поколения Афганистан, щенки пархатые, непоротые, ой, пардон. Не обижайся. Дело говоришь. Чечня, Донецк и далее по списку. Да мало ли! Но ты-то пороха не нюхал, в армии не служил, это я за милю чую.
Он снова налил.
– Семью мою, Мартын, раскулачили, ох уж эти треклятые большевики, да? А наши не лучше, нынешние-то, да, Мартын? Кому старый человек боевой нужен. Хуй он кому нужен, да, Мартын?
– Мне нужны, очень интересна жизнь каждого.
– Да?
– Вы знаете, старые люди, то есть, простите, те, которые пожили, они невероятно важны. Как в Японии их ценят, вот я тоже так хотел бы, чтобы у нас было.
– Ой, мальчик, твоими бы устами да мед месить, как говорится, спасибо тебе, да что уж там, я много тебе рассказать могу. И про власть эту паскудную, и про лагеря, я ведь там свое отработал и чего только не знаю.
Он заказал еще триста. И стал рассказывать о красоте северной природы, об оленях, о лесозаготовках, о том, как однажды видел Хрущева, как работал в архивах и даже на радио.
– Знаешь, что такое радио? Ох, ты не знаешь, что это! Какие люди были! На совесть работали, хотя и от страха все штанишки, прости, бурые бывали. Ошибешься – считай, пропал! Вот что такое радио было. А Гореславский Глеб Егорыч что – следи во все три глаза, изволь. А сейчас? Ой, что ты, что ты, одно безобразие по этим всем линиям, да? Тоска. Давай-давай, за настоящих бойцов невидимого фронта, да, Мартын?
