Одновременно слышу: «Встает в театре Джельсомино», «Ну что, “Перемен”?» И дальше, и дальше: «Наливай еще, а ну-ка двинь ему промеж глаз, борьба с незримым противником, я хочу тебя, это Царство, здесь возможно, умение радоваться придаст сил, утро преумножит скорбь, меня окружают мертвые возможности, мертвые парады мертвых вещей, кто-то махнет надеждой, в сумеречной аллее играют лисы, эта невозможность делает план идеальным, это кажущаяся невозможность делает план реальным, провались, стань травой, время больше не линейно, ты видишь наконец, все происходит одновременно, британский старый транзистор, британский старый транзистор, дед смог, да и ты сможешь, сказал морю “Молю, умолкни, перестань, и ветер утих, и сделалась великая тишина”, и сказал им “Что вы так боязливы? как у вас нет веры?” Стань водой, тишиной, снежной ягодой, это снег на папиной шапке, стань тишиной, молчанием, будет время, будет и пора, это ты? это ты, ты, Мартын».
– Мартын, Мартын. Пора, Мартын.
– Мартын, Мартын. Пора, Мартын.
– Тебе здесь больше нельзя быть, мальчик. Ты совсем вырос.
Я отряхиваю с себя все травы и листья и приподнимаюсь. Я больше не Питер Пэн, мне больше нельзя быть здесь. Я открываю глаза. Ана рядом нет. Я плачу, повернувшись лицом к стене, созданной из цветочных обоев. Снова:
– Это ты, ты, Мартын, Мартын. Пора, Мартын.
Я отворачиваюсь от цветочной стены. Вижу: прислонившись к косяку двери, стоит Пых. Похоже, он там стоял все эти дни.
– Тебе здесь больше нельзя быть, мальчик. Ты совсем вырос.
Это голос Тамары. Ее слова – фразы на черном экране, интертитры, которым меня учил Иона. А я теперь – потертый, голый Брюс Уиллис с длинным носом. Я встаю, и с меня продолжают падать листья, травы, листья травы. Я роняю себя на пол. Вернее, сказала бы Клотильда, мои уши падают на землю, как осенью падают с тополя листья.
Есть ли в каком-нибудь из прямо сейчас умирающих языков слово, которое описывает такое состояние: все на свете напоминает о человеке, связи с которым не осталось? На моем умирающем языке это обозначается словом «Миа». Раньше это слово имело совсем другие значения.
Я перечитал ее письмо мне. И снова. Затем снова. Дочитал до конца и читаю снова. Я читал его и так и этак, пропускал слова, читал с закрытыми глазами. Снова читал, открыв глаза. И тогда увидел, что там написано и зачем в ее прощальной записке мерцало слово «Латгалия» и была нарисована маленькая гномья пятка. Это был латгальский шифр. Я увидел, как оживают буквы в ее странной прощальной записке. И прочитал: «Езжай радио пей мой чайник нашла разгадку траву и др. Закончи дела. Встреча – 1 Колоб 12, кв. 44. От кольца поворот, 74 шага, дважды упасть, третья тройная дверь, войди. Ц».
Внутри меня кто-то снова запустил интертитры: «Понимаете, Мартын, понимаете, Миа, это игра: вышли куда-то, забили тревогу». И внутри меня кто-то снова включил тамтам из «Питера Пэна» и литавры из «Певчего дрозда».
Я оделся. Я был прибран на случай смерти: белая рубашка, выходные брюки. Все проходит, как мимо проходят чужие фары. Остаются значки, иностранные этикетки.
Миа назначила встречу в Колобовском переулке. Но сперва я должен закончить то, что не закончил на Радио. Теперь уже бывшем Радио. И тогда мы увидимся, а она не умерла.
– Что это за травы?
– Какие надо травы.
Помолчали.
Снова помолчали.
– Уверен? Тебя убьют – уже совсем, если туда вернешься, к своим.
Я сказал:
– Мне надо их спасти. Только как я уйду? Они же и вас накажут. Они говорили, что придут к вам. Что вы колдунья, ведьма.
– Меня накажут – ха-ха-ха-ха-хах-ха-ха. Это невозможно. Увы. Ладно.
Помолчали.
– Ты уверен?
– Угу.
Снова помолчали.
– Так. Ну хорошо. Теперь я вижу: пора. Всё. Считай, пожили вместе. Я тебя прощаю.
– В смысле?
– В коромысле, Мартын Убегайль. Сейчас кое-что дам. Это на всякий случай, если не хватит. Добавь к тому, что твоя гусыня Миа у меня свистнула. Она молодец, она знает, что делает. Это она тебя излечит.
Тамара свистит, и ее свинки высыпают в коридор всем составом, подталкивая свои скорлупки. Одна из них кланяется мне и протягивает узелок.
– Держи и прощевай. На комнату твою найду кого-нибудь новенького. Делов-то, – говорит Тамара. – Давай-давай, без нежностей. А, вот что еще.
Она поводит рукой, и в коридоре появляется черноволосая Беата.
– Уот, – с растянутым карканьем Беата впихивает в меня мягкий ком. Я разворачиваю его.
– Это что?
– Пряжу она закончила для тебя. Полное обмундирование. Не менжуйся, граф, гляди, тут и шлем вязанный, и шарф, а главное, тулупчик. Доспехи, одним словом. Узнал шерсть-то?
– Что?
– Это из шерсти твоего зайца. На веретене она тебе напряла.
Это одеяние и правда кольчуга.
– Мандалуорская бруоня, – каркает Беата.
– Теперь ты во всеоружии. С этим тебя ни холод, ни яд, ни острие копья не возьмут. С этим ты будешь знать, что делать, не будешь страшиться. Беата на воске нагадала, что тебе такое добро нужно.
Я не понимал, я был растроган.
– Так, ладно, обойдемся без соплей. Всё. Бывай. В добрый путь. Семь футов. Не вешай нос. Долгие лета. Крути педали. Свинки, Беата, за мной!
