14/XII 1913.
Письмо несколько дней лежало неотправленным. Все хотелось еще побеседовать с Тобой. Был занят. Кое-какая работа. «Работа» – неправда ли, что это понятие странно не вяжется с представлением обо мне, таком беспечном, ленивым, каким я остался в Твоих воспоминаниях. Теперь я совсем не тот. Жизнь перерабатывает удивительно людей, и мне часто приходит в голову мысль, что бы вышло, если б я начал свою жизнь с Тобой, тогда, таким, каков я теперь.
Был у меня вчера интересный случай.
Привезли из тюрьмы с 6-ю конвойными солдатами ко мне арестанта-еврея, нужны были снимки почек, у него камни в почках. Богатый человек, главный агент «Саламандры», обвиняется, что подговорил одного типа, тоже еврея, застраховать имущество, поджечь его – тот разлил на 1/4 аршина в квартире бензин, поджег его, причем погиб сам в огне с 12-лет. мальчиком. Грозит ему 8–12 лет каторги.
Дело его довольно слабо в смысле обвинения, он под следствием уже 1 1/4 года, в тюрьме, и вот его вывели, и он понял в обстановке человеческой – на основании моего снимка его выпустят под залог, и вот я наблюдал за ним, что делалось в его душе, когда он сидит на моем диване в кабинете. Я его накормил, напоил кофе – всего этого он не имел 1 1/4 года. Он со слезами говорил мне, что не забудет этого завтрака и кофе, и отблагодарил меня. А конвойные как собаки вокруг него (чтобы не сбежал) протестуют, что он гость. Я объяснил, что я не могу снимать голодного, не выйдет снимок (в самом деле наоборот). Набралась у меня полная квартира жидов, его родственников, воспользов. случаем повидать его. Да, дела. Я его нарочно продержал у себя часов 5.
Завтра утром приезжает из Москвы моя жена. Пойдет другая жизнь. Ты не можешь себе представить, как я скучаю, когда она уезжает, не потому, что недостает мне ее, конечно, я к ней очень привык (10 лет совместн. жизни все же создает связывающие нити), а потому, что не выношу одиночество. Я болезненно трясусь за здоровье моего ребенка, целый день в заботах о нем – сыт ли он, не простудился ли он, мелкие недомогания делают ме-ня несчастным. Я как-нибудь в ближайш. будущем пришлю Тебе несколько фотоснимк. с него и моей жизни дома – быть может Ты с любопытством посмотришь на них.
Сегодня вечером уходит от меня и мать, она только в отсутствие жены живет у меня. Это тоже мне больно и тяжело. Она сильно поддалась, совсем слабая и такая несчастная ее жизнь, по возможности забочусь о ней. Ей уже 60–62 года. Странно, она совершенно равнодушна к моей дочери, все говорит вспоминает Любу и конечно Тебя.
Отец – не знаю, что он делает, он ничего мне не пишет, совсем отвернулся от меня после моих всяких дел. Я все же хочу съездить к нему, и меня все угнетает мысль о нем. Ему больше 65 лет уже и не долго, конечно, он еще проживет.
Все это таким холодом наполняет душу, так иногда тоскливо станет…
И мое здоровье нехорошо. Я скрываю это от своих. У меня сильно увеличенное сердце. Я сам снял его, и с ужасом констатировал это. Конечно, все волнения и неприятности сделали это. Одно утешение – это все кончится внезапно, я сам не почувствую той точки, которую судьба поставит в последней главе моей жизни, такой глупой и не нужной в сущности. И я стараюсь не думать обо всем. Не все ли равно.
Скоро Рождество. Не знаю, делаешь ли Ты по старой памяти елку. Я своей девочке всегда делаю, и когда смотрю на нее, мне вспоминается другая елка – помнишь, Люба лежала больная скарлатиной, или чем-то другим, и в комнате стояла ель, много флагов висело на ней. Это единственная елка, к. я помню.
Я кончаю письмо. Интересует меня самого, когда и что буду писать Тебе следующий раз.
Что бы ни было, знай, мой дорогой, что я всегда, постоянно, много думаю о Вас, моих родных далеких, так далеких от меня, и моей последней мыслью будет благодарное воспоминание о Тебе и моей утерянной мной Любы.
До свидания пока, прощайте, мои хорошие, будьте веселы и здоровы, поверьте, я бы душу собственную отдал бы, если б знал бы, что это могло бы дать Вам счастье.
Если захочешь написать мне, то адрес:
Рига. До востребования. № 1895 (год рождения Любы)
Я еженедельно буду постоянно справляться.
