– Это вы сочинили?
– Нет, это письмо морского офицера, корабль «Храбрый», девятьсот семнадцатый год – у этого, правда, даты точной нет, а у соседних есть.
– Вы их вернете? Отдадите адресатам?
– Мартын, доставай аккордеон!
– Минуту! Да, но я пока не знаю кому.
– А есть еще?
– Аккордеон!
– Кажется, вас зовут.
– Да-да, я сейчас. Есть еще! Вот смотрите, это совсем другое. Даже на испанском. Знаете испанский?
<p>1.19</p>С нежным приветом моим дорогим детям и внучке от их мамы, которая нежно их обнимает и горячо желает с ними повидаться.
Исабель
29. IX.1913.
<p>3.44</p>– А это не испанский уже, это каталонский.
<p>1.20</p>Дорогая Нурия! Твои племяннички желают тебе, чтобы ты встретила еще много дней рождения со всеми нами, а я, Пилар, спрашиваю, много ли дней ты тут еще пробудешь и [нрзб], и приедешь ли ты потом в [нрзб], и шлем крепкие поцелуи и объятья от твоих племянничков, которые очень тебя любят.
[нрзб] Жузеп, Пилар.
19 июля, 1920.
<p>3.45</p>– Знаете, что было в Испании в девятьсот двадцатом?
– Собственно говоря, хочу напомнить: мрази, которые посадили Наташу в психиатрическую больницу и пытали ее, довольно успешно живут. Это я точно знаю. Я имею в виду психиатров, я даже не говорю про гэбьё.
– Давайте все-таки как-то тише, что ли, как на облаке вы сидите.
– Если посмотреть фотографии Наташи, хрупкой, маленькой женщины с плохим зрением, с маленьким ребенком…
– Я вспоминаю «Короля Оленя» на берегу моря, где мы с вами…
– Я не призываю к какой-то мести, хотя иногда хочется, но совсем недавно они пытали ее в больнице.
– Давай. Это мой товарищ, давай аккордеон. Мартын, Пьяццоллу, сыграешь?
– А давайте Глинку!
– Ого, гимн? А это можно?
– Играй, Мартын, что хочешь.
– Нет-нет, я стихотворение одно, на него придумана музыка.
Плыви, рыба, плыви — вот острова твои, что с твоею травой, вот и твой рулевой: правит твой маршрут, шьет тебе парашют и в глубине, на мели пасет тебя и рулит. Только твои слова могут расколдовать, как отпущенье грехов, развязыванье узелков. Люби, рыба, люби, не замечай обид, пусть безнадежно, пусть — ликуй, побеждая грусть. Любовь стоит всего — страдания твоего, стоит твоих разлук, и отвращенья и мук, собачьего злого воя, ярости и милосердья. Стоит всего живого. Не говоря уж о смерти.– Довольно неожиданно.
– Замечательно.
– Что-то очень знакомое…
– А Ростислав рассказал мне. «Право на личную утопию». «Право на личную утопию»! Хорошо, да? Это Нозик.
– Я и не знала этого стихотворения.
– Я две строфы пропустил, потом однажды спою. И в оригинале.
– У тебя бывало так, что, когда читаешь с карандашом, отгрызаешь у кохиноров попки? Такое сладкое чувство вины – уничтожаешь красивую вещь, но очень приятная секунда в то же время!
– Так вот он хотел как лучше. Потом папашу быстро выпустили. А тех посадили…
– Я, конечно, играла – и много. Но я не актриса. Я играла темную ель в «Трех поросятах». Солнечное свечение в «Трех богатырях»: растопыриваешь пальцы и вытаскиваешь ладони в перчатках справа и слева от головы богатыря. Играла тень в «Тени». Ангела в «Демоне», чертенка в «Фаусте», Герду, Марфушечку-душечку.
– Что?
