Так сидят они, мерцая и тихонько восклицая. Снова танцуют, затем садятся снова, разговаривают, минуя шум чужих слов и двигаясь друг к другу – так, что ее волосы способны коснуться его щеки, а он своим носом может случайно задеть ее ухо, когда наклонится, чтобы ей было лучше слышно его рассказ – о холмах, карамелях, яблоках, облаках. И голоса стариков в его ушах начинают завоевывать этот воздух, и мы с ней оказываемся теми, кто живет вместе тысячу лет, это самое, это самое.
И ты сняла со своей шеи шею из папье-маше, и та уже давно обнимает мои беличьи плечи, я нащупал в кармане голубиную почту с каллиграфией, и мой нос как будто бы становится меньше, ты, наверное, и сама помнишь, и вечер стал обнимать нас.
«Осень счастливая»
Я лежал на чрезвычайном полу, на чрезвычайно вонючем полу, глазами вниз. Мои руки были завернуты за спину и чем-то перевязаны, я полз рывками, и мой подбородок стучал об пол и влипал в непонятную грязь. Но больнее всего было носу – его тянули чьи-то пальцы, как будто я маленький и мне помогают высморкаться, хотя я не просил, ногти этих пальцев впивались и царапали меня. Нос то отпускали, и тогда подбородок ударялся о чрезвычайно вонючий пол, то снова хватали, и тогда голова поднималась, а все тело ползло вслед за носом, куда-то за чужими пальцами. Я слышал, как мое тело движется по чрезвычайно вонючему полу, как пуговицы рубашки царапают пол, как ноги трясутся в жиже на полу, я слышал хохот, визг. Еще немного этого странствия, и я уткнулся носом в черные сверкающие сапоги.
– Здравствуйте, глубокоуважаемый шкаф, Мартын Имярекович! – сказали колени. – Я Алексей Алексеевич Алексеев. А это мой коллега, Павел Павлович Павлов. Мы вам сейчас поможем выйти из этой неприятной ситуации. Давай, падла, – тем же голосом, но уже другим, дребезжащим, будто змеиным тембром продолжили говорить колени, – расскажи нам про своих зелененьких друзей.
Тогда я стал вспоминать.
Но это случилось позже.
«…И Андрей Перепастушко. Он схвачен в Калуге в собственной квартире, уже двенадцать дней нет никаких известий. На сегодня всё, что мы знаем. Напомню, вы слушали имена людей, арестованных и пропавших без вести в последний месяц. Эти сведения мы получили благодаря помощникам, действующим по всей стране. Надеюсь, хоть кто-то из вас нас слышит – без вас ничего не получится. И не будем унывать: как говорил кое-кто: “Протест сегодня бесполезный, – / Победы завтрашней залог”. Автор, к слову, дождался – железный занавес не пал, но Сталин сдох.
А теперь, пока мы еще в эфире, совсем о другом: специально для нашего друга М. и его подруги М. я прочитаю восемнадцатый сонет. Но в каком переводе? Давайте версию Сергея Ильина, это 1901 год, мне нравится, что там есть слово “кроткий”:
Замечательно, да? А о чем все это? О бессмертии, дружок. Есть ли что-нибудь интереснее, чем это? Шекспир делает предложение – бессмертие внутри строки его сонета. Кто-то скажет, он так в себе уверен, что говорит: мои стихи переживут тление. Но мне нравится более смиренная версия. Как действует магия неумирания? Вам дарят другое время, поэтическое. Оно не подчиняется законам обычного хода минут. Само стихотворение – песочные часы, его ритм отличается от ритма ваших домашних ходиков. И внутри настоящего летнего дня сохранится тот, кого ты любишь, и ваша любовь. И никто не может с вами ничего сделать. Здорово, да? Как в переводе Корчевского, “И смерть смирится – раз назначен был / Тебе в стихах иной отсчет времен”. Смерть смирится! Или вот где…»
Снова раздался треск, и знакомый голос сменился популярной песней. Я с улыбкой выключил приемник. Это был отличный подарок на нашу маленькую годовщину – тридцать три дня с минуты встречи.
Но это случилось позже.
