– Вы про эту старуху говорили? Откуда вы знали, что будет старуха? Вы же тут первый раз?
– Да, про эту. Абсолютно точно про эту. Добрый вечер, всего хорошего, милая. Мартын, давайте еще в тот подъезд положим по одной карточке? И пропустим где-нибудь по стакану.
– И это будет самый фантастический разговор, который только может быть – и для них, и для меня. Так же и Радио работает. Но там на слух, а здесь на ощупь и на глаз. Давай еще в те дома засунем записки и пропустим по стакану?
Мы сидели друг напротив друга в кабинке сломанного колеса обозрения. Держали в руках яичные скорлупки, в которых плескался коньяк.
Он спросил:
– Вы с Баобабом, кажется, поладили? Принял он вас.
– Вроде да. Вас он называет Дракон-интроверт. И говорит, что вы всегда чисто одеты, «прибраны на случай смерти».
– Ха-ха! Ну это он загнул. Он удивительный тип. Он физически переживает за каждый дом. При всяком сносе страдает так, будто ему руку отрубили или близкий кто умер. А ведь почти весь город поломали на бетон. Так что, считай, он круглый сирота. Его Володя нашел в подвале снесенного дома. И это при том, что Бао тоже не москвич, он из Рыбинска, что ли, здесь лет с пятнадцати. Но вот очень любит всю «Москву, которую мы потеряли». Собирает что осталось и тащит к нам – рамы, изразцы, дверные ручки.
Помолчали.
Снова помолчали.
– Он, небось, о поколении говорил?
– Говорил.
– Я это ненавижу! Но это их с Володей любимая песня, как пластинки Ахматовой, всегда готовы поставить ее новому слушателю. Наверное, сублимация: принадлежностью к поколению Баобаб объясняет то, что считает неудачей судьбы. Думает, что ничего не сделал. Кто-то оправдывается знаком зодиака, а Баобаб – годом рождения. Каждый разговор заканчивает этим. Будто те, кто сделан из пластинок «Али-Баба» и «Вкус меда», октябрятских звездочек, клавесина Киркпатрика, манной каши на воде, а потом вкладышей с Микки-Маусом, айподов и прочего говна, обречены болтаться нигде, как наследные принцы без наследства: пришли к столу, где уже ничего не было.
– Я читал, что люди, встретившие огромное историческое событие, в своем внутреннем возрасте застревают на этом отрезке. Как те, кто застал революцию в пятнадцать лет, на всю жизнь остались пятнадцатилетними.
– То есть Баобаб всю жизнь тринадцатилетний? Сколько ему было в девяносто первом? Похоже. Вы, кстати, тогда получаетесь десятилетним или около того. Хотя смотря какое событие считать огромным для вас.
– Баобаб все время мечтает о действии. Он не сдался.
– Да, когда он уходит на свои приключения «по предотвращению реальности», я все время вспоминаю строчки «Из дома вышел человек / С дубинкой и мешком», которые Клотильда любит.
– В мешок кладет древности, а зачем дубинка?
– Так, видимо, ему надо, он-то не верит в ненасильственный протест и всегда готов драться.
– Про это он тоже говорил.
– А про идеи? Что-нибудь вроде (он выпрямился, стараясь изобразить Баобаба) «После девяностых мечта о больших деньгах и делах осталась, а их самих – уже нет. И идей: с идеями та же петрушка». Это он про свое – то есть наше – поколение, событие и выход которого были в одиннадцатом году. Болотное поколение, митинги испорченных ботинок. Там, наверное, остался его внутренний возраст, а не в девяносто первом. Но вообще я с ним согласен, только не так, как ему хочется. Тихие дети наблюдательны – вот это мы.
– Он называет нас «грустным поколением».
– Это всё люди прошлого, мы все бывшие. Все, кого я люблю, и я сам. Бывшие. А время беременно чем-то новым и кем-то новым. Но мы их не видим: это самое предусмотрительное действие власти – спрятать молодых людей по монастырям и гарнизонам, засунуть будущее в баночку.
– «Мы посадим мамочку / В маленькую баночку», журнал «Трамвай», девяносто первый год.
– Ага. А все, кто родился в восьмидесятом, кто помнит журнал «Трамвай», – это люди прошлого. И там, наверху, во власти, и здесь, под водой, подо льдом, – ты, Баобаб, я, мы все. Люди с карманами использованных иллюзий, которыми они торгуют – каждый своей иллюзией. Мы – страна заводов по производству иллюзий! Те – про железную руку и имперское братство народов, мы – о чем-то своем, тоже бывшем. А я бы очень хотел отделаться от прошлого. Но это значит отделаться от самого себя. И это, кажется, немного смертельно. А давайте я, кстати, сегодня поставлю вот эти стихи – «Бывают ночи: только лягу» – знаете?
– А, про овраг. У меня есть такой.
– Да, то есть, нет. Про черемуху.
