Я лежу рядом с собачьим дерьмом под большим равнодушным деревом.
Верхушку дерева – тополь белый, серебристый – не увидеть, сухие ветви лезут друг на друга, сквозь их отношения едва проглядывает черное небо. Осторожно опустив подбородок, вижу побеленный ствол, эту одноногую брючину с подтеками, – люди, собаки, сколько раз ссали вы на этот чертов тополь? – и Димона Мочиллу. Хорошо, что вообще вижу, пусть и одним циклопьим глазом – и этот обоссаный ствол, и муравья, бегущего по нему, и сухие ветви, скрывающие черно-синее небо.
Угол улицы Барклая и Багратионовского проезда, метро «Кутузовская», моя диалектика, моя погибель.
«Роман Льва Николаевича Толстого “Война и мир” открыл читателю галерею бессмертных образов. Благодаря мастерству писателя-психолога мы может проникать во внутренний мир героев, познавая диалектику человеческой души. В девятнадцатой главе третьей части первого тома описывается тот сильнейший перелом в душе князя Андрея, который станет серьезным толчком к более глубокому самоанализу и, как следствие, самосовершенствованию».
В рюкзаке – растерзанный бутерброд вперемешку с драными учебниками по биологии и химии, измазанными маслом, один кусок докторской воткнут между страниц «Войны и мира», второй – разъятый на мелкие куски – в сменных кедах и в скукоженном целлофане, хлебные крошки прижались друг к другу, и там, в глубине этой братской могилы, – листочки сочинения, списанного утром, слово в слово, но с пропусками, из тетради Вики Зубастой.
«Этот эпизод переносит нас на Працежную гору, где “упал с древком знамени в руках” раненый князь. Его голова уже не занята мыслями о сражении, о поражении. Он смотрит в “высокое небо Аустерлица”, он понимает, что “ничего, ничего не знал до сих пор”».
Я ничего не знал до тех пор, пока Димон Мочилла и Павлик не отвели в сторону и не сказали, перебивая друг друга: «Забудь про химию, пойдем возьмем в овраге пива, пакетик осьминога, тоник с джином и двинем на “Горбушку”, наа́скать несложно четыре вписки на проход в партере, вот Павлик делал так не раз и знает дело». На Павлике была его любимая майка – из темноты живота выступает Джим Моррисон.
Выпив пива в овраге, мы сели на зеленую ветку и поехали на «Чижа». Никто из нас не был фанатом «Чижа». Но две или три их песни знала Наташа Болонская, в которую каждый из нас был влюблен. Она курила, сидела на последней парте, у нее был серебристый смех и зеленые волосы. Она была солистом группы, которую мы основали неделю назад. Группа называлась «Химикаты». Я был вторым барабанщиком на кастрюльных крышках.
«Услышав рядом с собой голоса, князь Андрей понял, что среди них был и голос его героя, произнесший в его адрес свое знаменитое: “Вот прекрасная смерть”. Но для Андрея это уже были не слова великого императора, а всего лишь “жужжание мухи”».
Мы вышли из метро. На тусклой улице ноябрьского города мы влились в толпу людей в косухах, сапогах с заостренными носами, черных платьях, рваных джинсах. У кого-то лицо пробито металлическими кнопками, у кого-то серьги в губах («Сдать бы их в металлолом – заработаем на билет», – говорит кто-то в толпе), у кого-то – вплетенные в волосы колокольчики. Мы шли толпой по обледеневшему асфальту, солнце садилось, и все, что было покрыто льдом, отсвечивало этим холодным ослепительным сиянием. Мы курили купленный Димоном «Беломор», кашляли, поднимали воротники курток.
– Теперь время аскать, – сказал Павлик.
Сквер перед концертным залом. На спинках скамеек сидели такие же, как мы, у каждого второго была гитара, каждый второй играл «Мое поколение» и «Группу крови», у каждого третьего – бутылка «Три семерки». Иногда к нам подходили девушки в узких джинсах, похожие на Наташу, в черных легких куртках, с длинными шерстяными шарфами. Они поправляли заученным жестом распущенные волосы и спрашивали полтинник на билет. Одна из них предложила Димону «пососаться», если он даст ей проходку. «Первый раз в жизни по-настоящему жалею, что нет у меня проходки», – сказал Димон. Мы переминались с ноги на ногу, кидая жалобные взгляды на спешащих к кассе. Из толпы выскочил довольный Павлик и сказал, что ему дали три сигареты и пятнадцать рублей. Увидев, что мы на троих собрали только восемь, махнул рукой: «Они уже начали, пойдем к стене за сценой хотя бы, вдруг что-то услышим».
