Внезапно щелчки прекратились. Передатчик замолчал. Подсветка приборов стала гаснуть. За эти годы аккумуляторы превратились в бесполезные кирпичи, искры электричества, тлевшие в них, пробежали все контуры цепи, но так и не смогли разогреть лампы до рабочей температуры.
Тело сержанта выгнулось дугой. Приказ, отданный голосом, походил на мощный и очень болезненный разряд. Это вернуло Попова к жизни. Он, спотыкаясь и скользя по полу, пытался подняться. Газетный факел догорел почти до конца, огонь жег руку, до него долетал запах паленого, но боли снова не было. Ему оставалось сделать совсем немного: включить рубильник, утопленный в левой стенке ниши, перевести питание передатчика от аккумуляторов на питание от подземного кабеля.
Грудь по-прежнему вздымалась и опадала, но воздуха в легкие уже не поступало. С огромным трудом ему удалось подняться на ноги и подойти к нише. В пляшущем пламени догорающего факела все дрожало и двоилось. Левая рука бросилась вперед, но поймала пустоту. Затем она медленно поднялась снова (казалось, она весила не меньше тонны) и повторила бросок. Опять мимо!
Голос верещал, требовал отключить все лишнее, убрать все мешающее.
Левая рука согнулась в локте, ладонь развернулась… Сержант размахнулся и шлепнул себя по лицу. Глаз под рукой хрустнул, густое, похожее на кисель, содержимое выплеснулось из оболочки и растеклось по щеке.
Теперь Попов четко видел рукоятку рубильника. Факел отбрасывал последние отблески угасающего пламени. Левая рука, дрожа так, словно он сжимал отбойный молоток, ползла в густом воздухе. Двигалась вперед, преодолевая последние сантиметры…
Огонь над газетой дернулся и потух. Рука еще продолжала двигаться, но сердце больше не билось. Пару секунд мертвое тело стояло на ногах, а потом с глухим стуком, как кегля, повалилось на спину.
Передатчик не заработал. Но у ГОЛОСА оставался еще один шанс, последний.
Одиннадцать часов сорок пять минут. Ферзиковский РОВД.
Денисов подъехал к зданию отдела и оставил машину на улице. Конечно, можно было заехать во внутренний двор, но это — пустая трата времени: ждать, пока дежурный откроет ворота. Денисовская «Волга» была приметной, и в поселке ее знали все. Он мог бы оставлять ее открытой и не беспокоиться, что кто-нибудь наберется смелости и залезет в машину.
Он хлопнул дверцей и поспешил в отдел.
Костюченко из окна дежурки увидел, как подъехал начальник, и выбежал на крыльцо.
— Товарищ подполковник! Звонили из управления. Спрашивали, где вы… Я сказал — в больнице, снимаете показания с раненого…
Денисов недовольно поморщился.
«Снимаю показания…» Снимать показания можно с потерпевшего или со свидетеля, но не со своего сотрудника, лежащего на операционном столе… Ладно… Это уже мелочи. Стандартная канцелярская формулировка. Родной язык управления.
— Что хотели? — перебил он дежурного.
— Выясняли обстановку, — отрапортовал Костюченко.
— Ну и какая у нас обстановка? — Он махнул лейтенанту, и они продолжили разговор на ходу, пока Денисов шел по коридору к своему кабинету.
— Группа майора Ларионова заняла позицию на железнодорожном переезде у Чекиной будки. Связь нормальная, попыток проникновения пока не было… — Костюченко замялся, и Денисов понял, что в этом месте должно прозвучать какое-то «но».
— Но? — начальник поднял брови.
— Но они не знают, что делать с обходчиком. Пускать его или нет. Он ведь уже считается за территорией.
Денисов покосился на лейтенанта.
«Да-а-а, проблемка!» Чекина будка — домик обходчика — стоял менее чем в десяти метрах от переезда, но расстояние в данном случае мало что значило: дом находился по ТУ сторону границы, обозначенной оперативным дежурным.
Сам обходчик — Борис Ластычев — когда-то был офице ром. Боевым офицером — командовал батальоном в Афганистане. Но это было давно, почти двадцать лет назад. Судьба его была проста и незатейлива, можно сказать, обычная судьба большинства офицеров, уволенных в запас или комиссованных по состоянию здоровья.
Бориса комиссовали после ранения и двух контузий. Комиссовали вчистую. Он пытался устроиться на «гражданке», но это оказалось не так-то просто. У него не было ни путевой рабочей специальности, ни «предпринимательской жилки», ни горячего желания работать. Сначала его взяли в Дугну, в местную среднюю школу, военруком и — по совместительству — учителем труда. Он даже женился, но прожили они с женой недолго. Самый распространенный российский недуг — пьянство — быстро одолел крепкого мужика. Возможно, сыграло свою роль и то, что после Афгана окружающая жизнь казалась ему «пустым бездельем». Он не видел особой разницы: что работать в школе, что пить — все равно скучно.
