Так это про меня пели, друг Баба Джи. Нигде я милой не нашел. К концу своего пути, уже совсем близко к ВПВП, я существовал рыбаком, ловил рыбу на море Галилейском, имя мое было Андрей. Однажды мимо меня по улице Капернаума прошел человек, и меня как будто горячим ветром овеяло. Я пошел за ним. Он остановился, спросил: тебе чего, добрый человек? Я сказал: хочу быть с тобой. Ну, идем, — последовал ответ. Я прошел за ним до самого конца света, и это был Господь мой Иисус. А меня назвали Андреем Первозванным.
— А мимо меня прошел Сиддхартха Гаутама, и я тоже пошел за ним. Затем он сел под деревом, и я остался с ним до конца.
— А как же твои звери в лесу? Ты оставил их?
— Пришлось оставить. Мой гуру Будда Шакьямуни повелел мне свет любви нести не зверям, а людям, и открывать их сердца для нирваны, чтобы проник в них этот свет. Тогда каждое сердце осветится, как жилище лампадой, и каждому станет радостно жить и не страшно умирать. От света любви люди станут добры к зверям и перестанут их убивать.
— А теперь что, Баба Джи? Когда все прошло и времени больше не стало? Зачем Брахма, когда прожил свои пятьдесят лет, открывал школу Будд, научил нас любви и отправил в мир учить этому людей? Для чего, брат, мы учили любви тех, которых больше не стало? Зачем надо было моему пращуру Андрею Первозванному первым пойти за Иисусом, потом нести его Слово к степным неистовым скифам, малоречивым руссам, — чтобы после всего этого в греческом городе Патры его, доброго, скромного апостола, зверски распяли на Х-образном кресте? ВПВП вроде бы сделало бессмысленным все эти подвиги во имя Ла — сверхусилия богов, бодхисатв, мессий, святых мучеников и других апостолов Любви.
Мой индийский друг, бодхисатва Баба Джи, сказал, глядя сквозь толщу всей кальпы черными прекрасными глазами мне в глаза, которых я никогда (нигде) не видел сам:
— Ты пошел за Иисусом из Назарета, я пошел за Сиддхартхой из Шакья, оба они были такие же, как и мы с тобой, работники в деле обустройства Любви на земле. Но была в них высшая сила призвания, дарованная им Вершителем Мира, Брахмой Первым и Единственным, поэтому они стали Буддами, Богами; а для нас с тобой выпал уровень быть рядовыми бодхисатвами. Но зачем все это было нам? Зачем нужно было Им? Боги, Будды, архаты, бодхисатвы, махараджи, святые всех конфессий — учителя Любви, преобразовавшие человеческий сонм в неисчислимое скопище счастливцев с одной сплошной гигантской Любовью на всех, — зачем они это сделали? Ведь все равно всемирный потоп всех утопил, всех уравнял!
Все это Баба Джи говорил мне, необычно для него многословно, торча из пасти льва — не Григориана, а Навуходоносора, когда громадный, как буйвол, и тощий, как мумия саблезубого тигра, Навуходоносор дожевывал архаического бодхисатву Баба Джи, и он торчал из львиной пасти головою и частью плеча с правой рукой.
И тогда я, оглянувшись окрест, стоя на той вершине потухшего вулкана, откуда когда-то бил первоначальный, самый могучий, еще ничем не омраченный, не загрязненный, девственно-чистый фонтан Ла, — теперь здесь было тихо, пустынно, уныло и скучно, как на окраине Переделкина, у железнодорожного полотна, забросанного мусором, — я прощально махнул правой своей рукою индийскому архату, и брат-бодхисатва ответно махнул мне правой же рукою, торчавшей из пасти льва.
Как легко и чудно стало жить, когда ты проходил весь путь Брахмы за одно мгновенье туда и обратно — и каждый раз возвращался на то место, откуда уходил с помощью смерти. Смерть была главной пружиной и помощницей для каждого путешественника, который хотел снова увидеть тех, что жили давно, и в это далекое «давным-давно» можно было попасть, лишь минуя врата смерти.
Нирвана такой возможности не давала. Будда Шакьямуни научил уходить навсегда от всех других только к самому себе. Его Просветление (то есть, по Циолковскому, — переход в лучистое состояние) ни к какой встрече не приводило — ни с кем из тех людей, чьи души ты узнал и полюбил, и всех прочих людей, чьи души ты не смог узнать и не сумел полюбить. Для меня нигде не было привлекательным достижение нирваны — оторвавшись от всех людей и навечно отодвинув от себя всех, кого мы любили и кто нас любил. И я ходил по дорогам вслед за Иисусом, а не сел на землю рядом с Сиддхартхой Гаутамой. Мне не нужно было Просветление и личное Совершенство, потому что этим владели все боги человеческие. Не надо было мне и все то, что они по вдохновению медитации открывали для себя. Пусть боги пребывали бы в совершенстве, а для нас оставили бы возможность жить, любить, умирать и возвращаться после смерти к тем, которых любили при жизни. О, как это было просто, как нужна была нам смерть, чтобы уйти от вечной разлуки с теми, которые успели умереть раньше нас — и не ушли в нирвану, и не превратились в лучистую энергию и не унеслись в бездну психического космоса.
