— Но зачем бы я стал спрашивать об этом, Константин Эдуардович, если мы с вами с самого раннего детства знали, что ее нет. Была какая-то старуха в черном монашеском одеянии, которая ночью пришла за вашей матушкой, когда она лежала в гробу на террасе. Монашка потянула ее за руку, и матушка ваша поднялась в гробу, потом спрыгнула на пол и превратилась в маленькую девочку в белом платьице. Черная монашка увела девочку за руку. В дверях она приостановилась и, круто повернув голову, кинула последний взгляд назад… Вам тогда было совсем мало лет, и вы это видели ясными детскими глазами. Вопрос мой был не в том, стоило ли нам бояться смерти или нет. Я спросил о
— Но… но вы сами же говорили, что видели, как я летел в сонме самых славных лучей человечества по небосклону Миллениума, и вы вроде бы плакали от счастья, глядя на то, как мы летим, лучшие из лучших, самые совершенные умы нашего далеко не совершенного земного мира?
— Да, плакал…
— Так и выглядело безсмертие, свобода, торжество и бесконечность эволюции, дорогой коллега! Я пролетел в виде огненной стрелы в небесном параде Миллениума. Все это видели и что-то чувствовали, но мало кто понял, что мое огненное торжество предвосхищает их предстоящую огненную метаморфозу. А в другой раз, в городе Боровске, я прокатился по реке Протве на вертлявой лодке собственного сочинения, чьи рассчитанные мной линии были столь совершенны и чисты, что лодка в два раза легче преодолевала сопротивление водных струй. На виду у завистливых обывателей Боровска, купцов, приказчиков и огородников, выбравшихся покататься на Протву в своих деревянных плоскодонках, я в своей лодочке с гребным колесом легко обгонял их длинновесельные дредноуты. Короче, несмотря на свою дремучую глухоту, я слышал их образцовый русский мат и зубовный скрежет вслед моему триумфу… Так что не все обыватели земли радовались торжеству разума и эволюции.
— Но слез моих безутешных, Константин Эдуардович, вы не поняли. Вам показалось, что я плакал от умиления и счастья за наше высокотехнологичное человечество, запустившее в космос железную чушку, и в этом деле вы сыграли первостатейную роль…
— А разве не так? Или я снова стал плохо слышать? Я оглох еще в детстве, с девяти лет… Неужели вы, самочинно называвший меня учителем, а себя, стало быть, моим учеником, не рады были тому, что на землю пришло время космических эр? И то, что вы назвали железной чушкой, явилось одной из первых ласточек этой эры — ракетой, преодолевшей земное тяготение.
— Я был вашим смиренным и преданным учеником в том случае, когда вы, Константин Эдуардович, говорили о монизме вселенной. Вы показали мне и дали послушать, как радостно перемигиваются звезды и как весело звезда со звездою говорит. Вы математически подтвердили мою детскую догадку, что радость и счастье стали причиной такой красивой вселенной.
— Но почему же тогда «железные чушки»? Ведь в связи с ракетоплаванием я думал, милый мой, прежде всего о том, чтобы переселять на другие планеты сильно размножившихся землян. Будем завоевывать космос! Это же грандиозно, коллега! Так отчего же волком смотрите на меня?
— От великой, непомерной тоски, Константин Эдуардович.
— В чем же тоска, любезный Аким? Разве не видите сами, как все звездочки в небе радуются?
— От собственного совершенства радуются. И оттого, что никаким гравитационным запором не страдают, никаким газовым метеоризмом. И поют «аллилуйя» во вселенском хоре уже целую вечность, а кто и две вечности.
— Что значит — две вечности? Разве так бывает?
— На словах все бывает, Константин Эдуардович, особенно тогда, когда хочется выругаться добрым русским матом.
— Это зачем же вам ругаться передо мной, коллега? Чем же я заслужил?..
— Только тем, мой добрейший Боровский гений, что все свои гениальные постулаты и максимы вы оформили в мажоре in Futurum, тогда как мой роман благополучно проистекал в миноре in Perfekt.
— И что же в том обидного для вас и для вашего романа?
— А в том, что, по словам Буцефала, коня Александра Македонского, вы, Константин Эдуардович, являетесь потомком мифического жеребца, у которого была одна нормальная конская задница, зато два здоровенных жеребячьих муда.
— Полно вам! Да возможно ли такое? Вы шутите!
— Отнюдь не шучу. Да вы, Константин Эдуардович, были сами тем удивлены, что, будучи глухим, нелепым, слабосильным ребенком, нигде не учившись, выросли и стали гениальным ученым и художником уровня Леонардо да Винчи.
— Но я не был, извините, художником, и у моих мифических предков не было двух мудов, прошу прощения.
— Но вы же величайший художник космических эр!
— У меня нет никаких картин.
— Ваши космические фантазии прекрасны! Они прекраснее, чем сама натура. Вы проникли в замыслы Творца Вселенной, когда еще были совсем маленьким ребенком.
— Но я был глухим, несчастным ребенком. Не мог даже учиться в гимназии.
