Я увидел пески Кызыл-Кума зелено-светящимися, как шкурка степной ящерицы, а эта ящерица, шустро бегущая по осыпающемуся склону бархана, была сияюще-белая, как призрак-альбинос самой себя. Я шел по обжигающему ноги горячему песку, и за мной шли, задрав хвосты, словно лемуры, черные бесенята-пиедоры, все по имени Цуценя. Они мечтали закусить моей невесомой детской плотью и запить моей малярийной кровью. Но тут вокруг черненьких пиедоров, этих трупных жучков, стали брызгать песчаные фонтанчики — то горние воины Грэги, сияющие ангелы-великаны, расстреливали из пулеметов Цуценю-пиедоров, защищая меня. Фонтанчики от пуль выскакивали из зеленого тусклого песка, черные Цуценя метались меж ними, пытаясь спастись, и наискось снизу вверх по бархану убегала прочь белая ящерица, которая на самом-то деле должна была быть ярко-зеленой.
И все это потому, что я тонул в штормовом море у сахалинского берега, напротив острова Монерон. Меня болтало на огромных волнах и все дальше уносило от берега, несмотря на все отчаянные попытки пловца вернуться назад к жизни. Опять страх-великан по имени Вобэ сжал свою ладонь, и я оказался во власти черноты, в которой родился мутно-зеленый подводный мир моей смерти, и сотворение этого мира было мгновенным. Тут я и понял, что хотел заглянуть в глаза бездне, в ответ бездна заглянула мне в глаза. Великан Вобэ зачерпнул в ладонь воды Татарского пролива — между островом Монерон и Сахалинским побережьем у города Горнозаводска — и стал пристально рассматривать меня, букашку-таракашку, бултыхающую руками и ногами, желая спастись, чтобы жить. Этот взгляд великана Вобэ и был взглядом бездны в ответ на дерзновенный и жалкий мой вызов сей бездне. Я должен был быть поглощен ею, но, проникнув сквозь сжатую ладонь великана, ко мне протянулись руки спасения, и Вобэ разжал свою ладонь. С берега кинулся спасать меня отважный пожарник из Горнозаводска, Николай, в ярко-синем купальнике, он подплыл ко мне, вразмашку перемахнув через пенистый гребень волны, и протянул священную руку моего спасения. Говорили, что он вынес меня, беспамятного, на берег, а сам, обессилевший, пошатнулся и упал спиною в воду, и громадная косматая волна штормового прибоя накрыла и унесла Николая назад в море.
Я же ничего этого не видел, за год до того дня, когда Николай чудотворец спас меня на море, я шестнадцатилетним человеческим парнем встретил на горном перевале между Невельском и Анивой шестнадцатилетнюю же оккультную девушку неизвестной мне природы. Она была единственной девушкой на всем Эфирном Острове, которая могла бы, предавшись мне как жена, освободить меня от всей мучительной эволюции по превращению человека из сырого мяса в светоносное лучистое существо, взыскующее радостей рая. Но сразу же этого не случилось — и вот через двадцать пять лет я снова встретился с нею, и снова на Сахалине. На этот раз я не узнал ее, потому что уже прошел через смертное испытание, заглянул в глаза бездне, и она заглянула мне в глаза, и они были уже искажены и не различали образы вечности в их подлинном виде. Я не узнал в хрупкой стареющей женщине с крашеными волосами — помилуй меня Боже! — свою шестнадцатилетнюю фею с пучком волшебных палочек в розовой руке. А потом уже, семидесятилетним старцем, я вновь вернулся на Сахалин, отправился через горный перевал на Невельск, и там, на самой высокой площадке, попросил остановить машину и вышел из нее. Со стороны, из-за скалы, появилась маленькая, хрупкая, сухонькая старушка с горделивой прямой спиною. Она приблизилась и смиренно протянула мне маленькое белое ведерочко, наполненное крупными, индигового цвета, с белесым налетом, превосходными ягодами голубики.
— Вы хотите, чтобы я купил ягоды? — спросил я, и голос мой выдал мое волнение.
— Нет, нет! Что вы… — отвечала старушка. — Вы знаменитый гость на Сахалине. Я собрала ягоды и хочу сделать вам подарок.
— Но как вы узнали, что я проеду здесь?
— Об этом было написано в газетах.
— Скажите… Умоляю вас… Ваша девичья фамилия была… — и я назвал особенную для меня, всю жизнь тревожившую и заставляющую сжиматься мое сердце фамилию.
— Нет, нет, — последовал быстрый, спокойный, щадящий меня ответ. — Всю жизнь у меня была одна и та же фамилия, вовсе другая.
С тем она и отошла от меня, оставив в моих руках белое ведерко с душистой голубикой, и вновь скрылась за скалою, темневшей на краю площадки, заставленной несколькими машинами остановившихся на перевале любителей дикой, возбуждавшей невнятное душевное беспокойство природы горного Сахалина.
