— Ну что ж, если нашей задачей является уничтожить мерзавцев в бою, это одно. А если задача заключается в том, чтобы заставить их несколько раз подумать, прежде чем они снова захотят отличиться, то есть остановить нападения террористов совсем, — это совершенно другое дело. Идея нового шерифа в городе может заставить их задуматься, принять решение вернуться к мытью автомобилей или чем еще они занимаются помимо терроризма. Мы называем это политикой сдерживания, когда такими вещами занимается государство. Подействует ли это на разум террористов? Об этом нужно поговорить с доктором Беллоу, Джон, — закончил Чавез.
И снова Чавез удивил его, понял Кларк. Три успешные операции, которые следовали одна за другой, причем все освещались по телевидению, вполне могли возыметь эффект на еще оставшихся террористов с тайными амбициями в Европе или в других местах, верно? Об этом действительно нужно поговорить с Полом Беллоу. Но было слишком рано для членов команды проявлять оптимизм, это очевидно... вероятно, подумал Джон, сделав несколько задумчивых глотков. Вечеринка подходила к концу. Для солдат «Радуги» это был очень долгий день, и один за другим они ставили свои кружки на стойку бара, который должен был давно уже закрыться, и шли по домам. Закончился еще один день и еще одна операция. Но другой день уже начался, и всего через несколько часов их разбудят для утренней пробежки и упражнений. Начинается новый день рутинной подготовки.
— Слышал, ты собирался покинуть нас? — спросил тюремщик заключенного Санчеса голосом, полным иронии.
— Что вы имеете в виду? — ответил Карлос.
— Кое-кто из твоих коллег плохо вели себя вчера, — произнес охранник, просовывая через дверь экземпляр «Фигаро». — Больше они так не поступят.
Фотография на первой странице была взята с видеозаписи. Качество снимка было очень плохим, но достаточно четким, чтобы увидеть солдата в черном, несущего ребенка, и все было ясно уже из первого параграфа статьи. Карлос сел на тюремную кровать, чтобы подробно ознакомиться со статьей, затем почувствовал глубину черного отчаяния, которое уже не считал возможным. Кто-то услышал его мольбу, понял он, и попытка оказалась неудачной. «Жизнь в этом каменном мешке невыносима», — подумал в тысячный раз он, когда посмотрел на солнце через единственное окно. Жизнь. Она будет долгой, возможно, здоровой, но, несомненно, мрачной. Руки Шакала смяли газету, после того как он дочитал статью. Проклятая испанская полиция. Проклятый мир.
— Да, я видел это в новостях вчера вечером, — сказал он в телефонную трубку, продолжая бриться.
— Мне нужно увидеть вас. У меня есть кое-что, с чем вы должны ознакомиться, — произнес Попов.
Сейчас было чуть больше семи утра. Мужчина подумал об этом. Попов был умным сукиным сыном, который делал свою работу, почти не задавая вопросов... и оставшийся позади бумажный след являлся, несомненно, несложной работой для его адвокатов, если это понадобится, а это не понадобится. Было также немало способов разобраться с Поповым, если до этого дойдет.
— О'кей, жду вас в восемь пятнадцать.
— Хорошо, сэр, — ответил русский и повесил трубку.
Пит испытывал теперь настоящую агонию, увидел Киллгор. Пришло время переместить его. Он немедленно отдал приказ, и пришли два санитара в защитной одежде, чтобы погрузить пьяницу на тележку для транспортировки в клиническое отделение. Киллгор следовал за ними и своим пациентом. Клиническое отделение представляло собой практически копию комнаты, в которой уличные бродяги спали и пили свой алкоголь, не зная, что «добрые доктора» ждут появления симптомов. Сейчас все они достигли точки, при которой алкоголь и умеренные дозы морфия больше не могли справиться с болью. Два санитара положили Пита на кровать, рядом с которой находилась «рождественская елка» — медицинское устройство, распределяющее различные препараты и управляемое электроникой. Двигая ручкой управления, Киллгор ввел внутривенное вливание в главную вену Пита.
