— Я пробовал, — сказал Су с блаженной гримасой. — Ничего не получилось. Куда мне до тебя! Ты гигант в сексе, все остальные просто клопы по сравнению с тобой.
Польщенный Геня уточнил:
— Сегодня правда больше ни с кем?
— Клянусь, — пообещал Су Линь, глядя на дамского угодника с отеческой лаской.
Серегин в сомнительном заведении вел себя осмотрительно, но своего не упустил: и в баньке попарился, и принял массаж, выполненный двумя четырнадцатилетними гаитянками. Позже, в комнате отдыха, расслабленный и истомный, опрокинул чашку отменной рисовой водки, зажевав соленым груздем. Дышал тяжело, как после марафона, но явно был доволен досугом.
— Хорошо! — доверительно поделился с Зенковичем. — Вроде бы пустяки, житейские утехи, а душа воспаряет. Этакое, знаете ли, Игнат Семенович, благорастворение в членах, будто каждую жилку прокачали кислородом. Вот у них, — ткнул пальцем в Су Линя, — это, кажется, называется нирваной.
Лева Таракан пугливо стрельнул глазами в потолок.
— Не знаю, как называется, но сами-то они не очень этой нирваной балуются. Здоровье берегут. Мы же как с цепи срываемся. Будто сто лет женского мяса не нюхали. Не примите в свой адрес упрек. Это я так, абстрактно рассуждаю. Нельзя же в самом деле цивилизованному человеку превращаться в дикого вепря. Есть другие, нормальные человеческие удовольствия. Я лично не помню, когда последний раз книжку в руки брал. Обидно, ей-богу. В прежние времена коммунисты прятали хорошие книги, запрещали читать, а сегодня на любом прилавке полно переводной литературы, весь цвет западной мысли — и часто ли мы к ней обращаемся?
— Правда ваша, — уважительно насупился Серегин. — Мы, русачки, умом ленивы, неповоротливы, но есть оправдание. Занятость сверх головы. Иной раз не только книгу открыть, телек не успеешь включить. Уж кто взвалил на себя эту ношу — отечеству служить — об личном забудь. С дядюшки вашего берем пример, с кого же еще. Он ведь, давеча передавали, опять цельные сутки над документами трудился. При его-то годах.
Если в словах ушлого партийного интригана и прозвучала издевка, то настолько тонкая и так умело припорошенная почтительностью, что Зенкович ее не заметил. Просто подумал: ну и мудак ты, Серегин.
Китаец сделал ему знак, как условливались, чтобы оставил их с Серегиным наедине. Лева мгновенно, будто уколотый, поднялся и покинул комнату, буркнув себе под нос что-то про кишечник.
В баре за стойкой, ссутулясь над кружкой пива, сидел, мертвее мертвых Пен-Муму и, увидя Зенковича, поманил его пальцем. Лева, внутренне обмерев, приблизился.
— Чего надо, дяденька Пен?
