Радужная вдова полностью

Санчес сложил свои театральные причиндалы в пластиковый кейс, туда же он убрал небольшой ноутбук — все, первая часть дела закончена. Он доволен маскарадом — за тот почти уже час, что он провел у зеркала, его отражение «постарело» лет на тридцать — сорок. Он набрал колесиками замка свой код, А-535 — уж почему именно такой, неизвестно, но Санчес выбрал себе этот код много лет назад, — и закрыл кейс. Пару секунд спустя он очутился в гостиной. Комната была довольно большой — все же сталинский дом, — но при этом выглядела уютно. Вангоговских тонов обои и минимум мебели светлого дерева. Низкие плоские кресла с большими подушками кремового цвета; на стенах — любопытные картины, современная живопись, но весьма мягкая, какую и должна была выбрать обеспеченная женщина, увлекающаяся импрессионистами; в высоких вазах — засушенные цветы; на стеклянном столике — глянцевые женские журналы, и в золотой рамочке на подставке открытка, когда-то подаренная Санчесом. На открытке зацелованный плюшевый мишка и подпись, выполненная типографским способом: «Думаю о тебе каждый миг». Обратная сторона открытки чиста, рукой Санчеса не сделано никакой надписи. Как все это странно и забавно: в то время как люди ее замечательного папа, нашего старого лиса, рыщут сейчас по всем мыслимым и немыслимым норам лишь с одной целью — проделать в нем, в Санчесе, некоторое количество отверстий, причем хоть на два-три больше, чем допускает элементарная совместимость с жизнью, хоть на два-три, он находится здесь, под самым носом. Он отсиживается в их семье. Только сладкая девочка ничего об этом не знает.

Наш папа́ не просто старый лис, он очень осторожный старый лис, и вот уж кто действительно похож на улыбчивого дедушку, которому в самое время нянчить внуков, так это, конечно, он. Ну что ж, за подобное Санчес на него не в обиде. Правила на папиросной бумаге не предполагают обид. Однако есть и другой закон: действие равно противодействию. Каждый твой шаг склоняет чашу весов, наши поступки есть символы нас самих, поэтому то, что сейчас происходит, очень символично. Очень.

Эх, старый лис, старый лис… Это могло быть такое замечательное произведение искусства. Он сам все напортил. Не дал реализоваться шедевру. А ведь Санчес уже говорил, что людей, которые портят шедевры, жизнь обычно не жалует.

Конечно, интересно, и Санчес обязательно задаст этот вопрос: что здесь сыграло главную роль — жадность или боязнь его, Санчеса? Страх перед опасным животным, которое всегда надо держать на поводке? На поводке — да, и тут, как говорится (а язык «понятий» по ряду обстоятельств ему также пришлось освоить в совершенстве), базара нету. Но вот валить, валить его, Санчеса, и его людей — это уже не укладывается ни в какие рамки. Это неуклюже. Это, в конце концов, не изящно, хотя Санчес всегда уважал в старом лисе профессионала. Наверное, они получили свою классическую схему — Ученик перерос Учителя. А за подобным фактом всегда присутствует дыхание смерти. Чаще всего — символической. Но когда Учитель выкидывает такие коленца, тут уж не до символов. Однако все равно это очень интересно: что здесь — жадность или страх? И он обязательно задаст этот вопрос. Потом, перед концом.

Хотя на самом деле он уже давно перерос Учителя. Когда подобрался к его дому с потайного хода. Когда подобрался к его сладкой девочке, самой сладкой шлюхе, которую знал Санчес, к женщине с розовой кожей. И пока наш папа́ спустил на Санчеса всех волков, собак и известных ему ублюдков, тот отсиживался внутри, в его семье, и теперь так же неожиданно и так же изнутри, из его семьи, нанесет свой удар. А-л-л-е, папа́, это я — сюрпр-и-и-з!

Шедевр Санчеса, так подпорченный старым лисом…

Для того чтобы зачать, выносить и родить ребенка, требуется, как правило, девять месяцев. Конечно, бывает и по-другому. Детки рождаются недоношенными, и порой для их первого свидания с миром требуется барокамера. И ничего. Малышня все быстро наверстывает. Через несколько месяцев их уже не отличить от младенцев, рожденных при нормальных условиях. Исключения лишь подтверждают правила.

Детки-котлетки. Может, где-то у Санчеса они и были. Может быть. Где-то. Женщины любили Санчеса, и некоторые из них явно хотели родить его детей. Но Санчес никогда не думал о семейном уюте. Он не отгонял от себя подобных мыслей, и это была не бунтарская поза: он просто об этом не думал. Одиноким волкам, бредущим по дорогам холодного мира в поисках Жизни, вовсе не нужна иллюзия семейного тепла. Подпорки, костыли, которые позволяют отгонять от себя навязчивый кошмар абсолютного холодного одиночества, — он в них не нуждался. Нет, у Санчеса хватало мужества, чтобы встречать темный ветер, дующий из этого молчаливого мрака, с улыбающимся лицом.