Но творцом Санчес, бесспорно, являлся. Он лепил жизнь, как бесконечное произведение искусства, полное шедевров. Быть может, его могли принять за гения разрушения, да, он этого не скрывал, он и был Ангелом разрушения и этим гордился. Его творение предполагало разрушение устоявшихся ветхих форм, а потом можно было браться за лепку. Так получилось и с этой свадьбой в доме Лютого. Так получилось с «Континентом». Так же обстояли дела и с пловом — паэльей, — который готовил Санчес. Разрушение не было противопоставлением созиданию. Разрезая обычные продукты, потом, в общем котле, он получал что-то совсем другое, что-то восхитительное, новое.
Шедевр Санчеса, последнее и лучшее его творение, его, так сказать, метафизический «ребенок», от своего зачатия до рождения потребовал традиционных девяти месяцев. Его рождение должно было состояться — и надо признать, состоялось, другой вопрос — что ожидаемый «ребенок» оказался монстром, — в тот самый день и на той самой траве, где и когда в особняке Лютого взорвался свадебный торт. Да, таким мощным, триумфально-трагическим, вагнеровским должно было быть рождение. А зачатие оказалось совершенно случайным. Это произошло чуть больше девяти месяцев назад в большом южном городе Ростове-на-Дону, где у Санчеса имелись некоторые дела. Строго говоря, он находился там в обычной и не предвещавшей никаких неожиданностей служебной командировке. Причем — и за этим фактом уже явно проглядывал какой-то надчеловеческий юмор — этого зачатия действительно никто не предполагал. Как случайный роман с командированным. Целью командировки являлся некто Константин Сергеевич Глушко, местный криминальный авторитет по кличке Кеша Беспалый, а задачей командировки было ликвидировать цель — по причинам техническим и не имеющим никакого отношения к дальнейшим событиям; во всем остальном, даже в вопросе «суточных», Санчес являл собой примерный образчик командированного.
Это был сентябрь, уже на исходе, но все же по-южному жаркий и солнечный. Санчес поселился в когда-то интуристовской, лучшей в Ростове, гостинице и в анкете расселения пометил, что он бизнесмен, и не забыл уточнить, что его интересует местный промышленный гигант «Ростсельмаш». Бизнес. Такие дела.
Именно в ресторане этой гостиницы великолепно готовили азовскую и донскую рыбу. Именно здесь любил отужинать Кеша Беспалый.
Санчес сидел за стойкой бара и с удовольствием потягивал бочковое пиво «Хольстен». В тот, теперь уже далекий (все же прошло больше девяти месяцев), сентябрь Санчесу тоже пришлось слегка видоизменить свою внешность. Нет, конечно, он не накидывал себе лишних трех десятков лет, он лишь поработал со своим лицом, и то не сильно. Ровно настолько, чтобы соответствовать фотографиям в своих документах — Петр Андреевич Лебедев, тридцати двух лет, уроженец города Дзержинска Нижегородской области, мужчина в роговых очках, с усиками и бородкой, то ли «итальянской», то ли действительно делающей его похожим на нижегородского купчишку начала века. Санчес с интересом разглядывал простирающуюся перед ним витрину бутылок и забавлял девушку, разливающую пиво, довольно тривиальной беседой с плохо скрываемым поволжским акцентом. Здесь, на казачьем юге России, речь была другой, и чужака видно за версту.
— Это ж как получается — девушка-бармен? — спрашивал Санчес. — Это ж как звучит: бар-мен, барный мужчина, человек? Девушка-мужчина или девушка-человек?
— Можете звать меня просто Сабина. — Она указала на табличку, приколотую к ее белой блузке. Там значилось: «Старший бармен. Сабина. Рады, что посетили нас».
— А чё? — ухмыльнулся Санчес. — Бармен Сабина. Звучит. Вам не говорили, что вы похожи на шамаханскую царицу, бармен Сабина?
Конечно, он будет звать ее Сабиной. Но сейчас его больше интересовала витрина бутылок, точнее — зеркальные просветы между бутылками, где отражалось то, ради чего Санчес и находился здесь. Кеша Беспалый ужинал со своими приятелями. Братва гуляла в обществе девочек. Санчес уже знал, сколько времени отведено Кеше Беспалому. Выходило, что гулять ему осталось не так уж долго. А смею вас разочаровать, с подобными мрачными прогнозами Санчес, увы, редко когда ошибался.
Но было и еще что-то, что в этой довольно-таки штатной ситуации не давало Санчесу покоя. Было еще что-то. Он не мог точно этого определить. Словно на мгновение он увидел, как в куче обыденного хлама, повседневного дерьма, отражаясь в ярких солнечных лучах, сверкнуло что-то. Возможно, какая-то безделушка, стекляшка, а может, и что-то драгоценное. Но Санчес лишь слегка сместил угол зрения и теперь не мог отыскать этого места. А очень жаль. Потому что ощущение осталось. Смутное ожидание. Предчувствие чего-то важного, но ускользающего.
