Санчес внимательно смотрел сквозь витрину бутылок. Стол Кеши Беспалого. Много шума, развязный хохот, жратва, водка, девочки, мобильные телефоны. Привычная хамоватость провинциальной урлы (он это определял для себя так), что-то кому-то втирают «по понятиям». Словом — привычный пейзаж. В который довольно скоро, а точнее — завтра в восемь, ну в половине девятого вечера, вмешается Санчес, но… Что-то все-таки не давало ему покоя.
Одна из девочек.
Ну и что? При чем здесь это? Какое отношение к нему, Санчесу, имеют шлюхи Кеши Беспалого? Обычные ресторанные девочки сидели некоторое время в уголке за стойкой, и вот кто-то из Кешиных братков пригласил их к столу.
ОДНА ИЗ ДЕВОЧЕК.
Черт, но… Ведь она привлекла внимание Санчеса еще тогда, когда сидела за стойкой. Еще прежде, чем была приглашена к столу Кеши. И что? Смазливая простушка, что дальше? Дурацкий, если не сказать вульгарный, макияж, местное представление о «модности», «продвинутости», черпаемое из подручных средств и глянцевых журналов.
Что дальше?
Стоит признать, девка, конечно, хороша. В Москве бы ей быстро определили подлинную цену. Неожиданно Санчес обнаружил у себя в паху какое-то шевеление. Ба! Мы что, теряем профессиональную форму? Конечно, эту девочку можно было бы разложить, это любому дураку с крепкими яйцами служит очевидным фактом, только при чем тут это? Что за нелепое оживление там, внизу, в паху? Такого с Санчесом не было никогда. Он находится здесь с совершенно конкретной, ясной и определенной целью. А его необузданный темперамент может подождать, так сказать, до «нерабочего времени». Как еще говорят: «Мухи отдельно — котлеты отдельно».
Только…
Что-то совсем другое. Дело не только в этом. Гораздо больший интерес. Он не просто хочет трахнуть эту девочку. И это оживление там, внизу, служит каким-то неуловимым темным предвосхищением гораздо большего кайфа. Предвосхищением. Темным пониманием чего-то, что Санчес должен узреть в этой куче хлама. Что больше любых траханых девочек, что наполнено жизнью, той самой, подлинной. Звучащей как музыка. Но… Не связываются ниточки. И он не может ничего понять.
Бог с ним. У Санчеса есть здесь более важные дела. И он должен их закончить. Закончить свою командировку.
Только… Действительно ли эти дела более важные?
Нет ответа. Лишь только предчувствие.
Но ответа нет.
— Постой, — негромко произнес двадцатичетырехлетний паренек Николай Бочкарев, уроженец города Камышин Волгоградской области, уже год как ошивающийся в Ростове. — Постой-постой, — повторил Коля Бочкарев по прозвищу Бочка, хотя он сидел за рулем угнанной им сегодня «восьмерки», и больше никого в машине не было.
У Коли были крупные мясистые черты лица, большие уши, делавшие его похожим на неожиданно постаревшего младенца, и пугающие темные глаза (людям становилось неловко в его присутствии, и они всегда отводили взгляд), главным атрибутом которых была абсолютная невозможность определить их выражение. Глаза эти отличало удивительное отсутствие какой бы то ни было внутренней перспективы. Там обнаруживалась лишь темная пустота — она и заставляла вас отводить взгляд. Коля Бочкарев по кличке Бочка знал эту свою физиологическую особенность, поэтому прятал глаза за солнечными очками. Их у Бочки имелась целая коллекция. Дешевые очки, приобретенные на вещевых рынках, хотя на некоторых из них и были вытиснены заветные слова, названия известных фирм: «Рей-банн», «Поляроид», «Окли», «Стинг». Как-то в подпитии, когда Бочка гулял в привокзальном шалмане, одна из девочек, явно желая ему польстить, сказала, что у него глаза убийцы. Коля Бочкарев и был убийцей. Правда, сам себя Коля считал ни много ни мало профессиональным киллером. Он считал себя, причем на полном серьезе, посвященным в эту особую касту вечных одиночек. Хотя о том, что он, возможно, «мокрушник», догадывалась каждая собака в бильярдных и недорогих кафе-ресторанах, где Бочка коротал свое время. Люди знали, где отыскать Колю, если требовалось кого-то «пугнуть»; также Бочка уже «вальнул» несколько человек, среди которых были мелкие бизнесмены, еврейчик-стоматолог, отказавшийся платить, какой-то странный, ассимилировавшийся в Таганроге кавказец, вроде бы лакец, и братишки, проколовшиеся на карточных долгах.
Действовал Бочка нагло и до сих пор успешно. Жертвы его в основном были люди мирные. Коля не встречал достойного отпора и уверовал в собственную непогрешимость. Поэтому дерзкая наглость с плохо скрываемой нарциссической любовью превратилась в систему постоянного довольства собой.
У Коли, помимо коллекции очков, была коллекция оружия (опять-таки дешевого, только сказать об этом Коле было некому), и он любил постоять у зеркала. Передергивая затворы, взводя большим пальцем курки и плавно нажимая на спусковой крючок, Бочка вглядывался в темную пустоту собственных глаз.
— Ба-м-м, — говорил Коля.
— Клоц, — отвечал спусковой механизм пистолета Макарова.
Такая система самодостаточности привела Бочку к привычке разговаривать с самим собой.
«Постой, постой», — говорил Коля, когда его посещала какая-либо мысль.
