А вот теперь Прима и его логический аппарат могут использовать эту информацию по своему усмотрению. И здесь как раз все очень неплохо складывается. Главный свидетель по делу Яковлевой, Наталия Смирнова, очень испугалась чего-то. Настолько, что это заставило ее попытаться исчезнуть. И Прима прекрасно помнил,
Интересно, что могло напугать человека сильнее, чем зрелище тела ближайшей подруги с перерезанным горлом? В числе прочего, как одну из версий, вполне резонно предположить, что это могла быть татуировка. Понятно, что отдает детективными романами в стиле Шерлока Холмса, и любая неосторожная фраза может выставить его дураком, но… Прима не раз повторял прочитанную где-то фразу о том, что мент может быть тупым, мент может быть старым, но не может быть одновременно старого и тупого мента. Это уж увольте! Поэтому, подчиняясь своему чутью и готовясь снимать свидетельские показания у вновь появившейся Наталии, Прима решил сыграть ва-банк.
Он лишь мягко пожурил Смирнову за то, что она исчезла не предупредив. Они поговорили о потерпевшей, об Александре, Саше. А потом, внимательно посмотрев на девушку, Прима внезапно переменил тему.
— Дочка, — сказал он, — не стоит играть такими вещами.
Он убрал со стола чистый листок бумаги, и под ним оказался
Валентин Михайлович не знал, что произойдет дальше, он опять балансировал на тонкой струнке, но Наталия вздрогнула, увидев рисунок, на мгновение ее зрачки расширились, и краска отхлынула от ее щек. Вот тогда Прима понял, что находится на правильном пути. И теперь надо лишь ждать и быть крайне осторожным, делая следующий шаг по тонкой струнке.
— Я… не… — Наталия Смирнова запнулась, ее голос внезапно сел, она как зачарованная смотрела на рисунок, потом подняла голову. И ничего, кроме страха, он в ее глазах не увидел.
Валентин Михайлович Прима прекрасно понимал, что любое неосторожное слово — и все закончится. Поэтому он лишь мягко отодвинул от Наталии рисунок и понимающе покачал головой.
— Я… не… играю… — глухо отозвалась Наталия. — Вы…
Прима медлил. Компьютер в его голове бешено прокручивал все возможные варианты. Он мог бы попытаться прижать ее дачей ложных показаний или сокрытием важных для следствия сведений; вместо этого, подчиняясь все той же интуиции, он негромко произнес:
— Дочка, я ведь только пытаюсь помочь тебе. Мы оба должны попытаться, ради тебя и… Саши.
И в это же мгновение Прима сам удивился тому, что сказал. Почему — «Саши»? Ведь он хотел сказать что-то другое. Александра Афанасьевна Яковлева мертва. И Прима хотел сказать что-то другое. Например, «памяти Саши» или «светлой памяти Саши». Но он не стал себя поправлять. В этой мгновенно повисшей тишине Прима не стал себя поправлять. И ему показалось, что он прожил целую вечность, хотя прошло не больше секунды, прежде чем где-то далеко он услышал слабый, словно больной, голос Наталии Смирновой:
— Вы… думаете… что… Саша…
Она умолкла.
Сердце Примы начало биться интенсивнее.
«Что? Что ты хотела сказать, дочка?! Я думаю «что»? «Что Саша жива»? Да? Это испугались произнести твои губы?» Тишина делалась густой, почти осязаемой. И Прима решился.
— А ты как считаешь? — скорее утвердительно, чем вопросительно произнес он.
Что-то задрожало в этой повисшей тишине. Хрусталинки. Слезы. И… целый поток слез вырвался из глаз Наталии Смирновой. Плотины прорвало.
Прима получил свой приз.
— Она говорила, что это знак, — услышал Прима сквозь грудные рыдания. — Эта рыба — знак. Бедная, глупая моя.
Он слушал ее рыдания, чувствуя неприятный холодок в той самой ватной полости в районе желудка. Опаньки, как все повернулось!
«Она говорила, что это знак. Эта рыба — знак». Вот куда вынес Приму Алексашкин рисунок. Только главным было другое.
Вы думаете, что Саша…
Ах ты, бедная Саша! Действительно ли тебя забрали с собой эти бешеные звери, выползшие из Тьмы, или…
Прима снова стоял у черты, невидимой черты темного, безумного круга.
Валентин Михайлович молча налил стакан воды, протянул его девушке.
— Ничего, дочка, ничего, — мягко сказал он.
Дальнейшее было делом техники.
